Глава 37

Свет в доме они не включали.

В темной и безопасной тишине Линдси курила в гостиной, сидя у рояля, и со странной грустью думала о том, что так и не попросила Валентина сыграть. Он наверняка хорошо играет, вдумчиво и одухотворенно.

Маршалл же чертил новый круг. Ради этого они скатали и убрали в сторону ковер, и на деревянном полу обнаружились бурые следы, которые невозможно оказалось в свое время оттереть. Кровь. Слишком много крови.

Запоздало Батлер поняла, что он имел в виду, когда, стоя над тем, что осталось от доктора Герт, еще до приезда экспертов мрачно констатировал: «Шесть».

Шерсть трупов в этом доме.

Искупил ли Лайонел свою вину за все, что сделал, заняв его место, или вместо шести станет восемь, — им только предстояло узнать.

Никакого трепета по этому поводу Линдси не испытывала.

Начерченный Вэлом круг занял большую часть гостиной. Выпрямившись, Тино постоял немного с задумчивым видом, потом бросил в центр две подушки.

Ковровый пикник со смертью, гениальная иллюстрация к будням некроманта.

Линдси так и не ответила себя однозначно на вопрос, безумен Валентин или нет. И отвечать уже не стремилась.

Он подошел к ней и присел на корточки, заглядывая в лицо.

Очевидно было, что глупостей вроде «Если не хочешь, не будем» говорить он не собирался, равно как и спрашивать вслух о чем-либо. Да и спрашивать, по большому счету, было нечего.

Больнее ли тебе убивать своих родных, чем было мне?

У Валентина хотя бы не было времени на то, чтобы обдумать это решение.

— Готова?

О том, что готова уже давно, Линдси говорить не стала, просто пробежала пальцами по его волосам.

Никаких прощаний. То, что удалось однажды, всегда можно повторить. То, что получилось дважды, можно уже назвать системой.

Или невероятным везением, которое совершенно точно имеет свой предел. Но говорить Валентину о том, что ему верит, она не собиралась.

— Давай.

Лежать на полу было жестко, и устраиваясь по возможности удобно, Линдси еще удивлялась, какая, в сущности, ирония, — думать сейчас об удобстве. И какая трусость — ни о чем не спросить, удовлетворившись коротким и уверенным «Я все сделаю», брошенным Валентином, когда тот заводил мотор.

Она села удобнее и подождала, пока устроится Маршалл. Бледный и сосредоточенный, с плотно сжатыми губами, на оптимистичные мысли он не наводил, и детектив предпочла не думать вовсе ни о чем.

Должен, значит, сможет.

Глядя даже слишком внимательно, Вэл протянул ей нож.

Если они и говорили, то молча, взглядом.

«Ничего не бойся. Я буду рядом».

«Обещай, что вернешься в любом случае».

Разрезая еще не затянувшийся толком рубец, Валентин не поморщился, просто смотрел, как кровь бежит к ладони, капает с пальцев на пол, оставляя новые следы.

Каждый должен был пройти через это сам, но Линдси все же сделала глубокий, немного судорожный вдох, прежде, чем вскрыть вену себе. Кровь хлынула потоком, как будто давно томилась, ждала возможности вырваться на волю.

Мир перед глазами качнулся и расплылся, сметая границы и последние пределы.

Она не увидела и не почувствовала, что падает, — головой аккурат на предусмотрительно положенную Валентином подушку.

Чувство собственной беспомощности, — ненавистное, мучительное, — накрыло с головой сильнее, чем боль и последовавшая за ней опустошенность, пришедшая на место покидающей тело жизни.

Точно так же, как саму себя, она не видела Валентина и не чувствовала ничего, кроме поднявшихся изнутри тяжелых, душащих слез, которых никогда не позволила бы себе, оставаясь живой.

Зато Валентин видел все, что видела она. Лежа рядом, дыша слишком глубоко и часто, он нашел руку Линдси и сжал, мешая свою кровь с ее.

Смотрел широко раскрытыми глазами на то, как раздвигается пространство, туман становится прозрачным, исчезая, и Тара входит в комнату. Сегодня она пользуется оружием, двумя ножами сразу, оставляя когти только для Ровена. Ему — горло, чтобы мог увидеть и пережить происходящее, осознать, какой ценой получает то, о чем сам попросил. Всем остальным — сразу в сердце, чтобы закончить сразу.

Спокойные, четкие движения. Без лишних слов и какой бы то ни было боли.

Мужчина, две женщины, дети.

Туман дрожит, рассыпаясь на миллионы частиц, опадает на пол пеплом.

А вот Линдси больно, — за всех и разом.

Ее выгибает, мечет из стороны в сторону, хотя сама она этого уже не чувствует.

Самое страшное, что может случиться теперь, — это отпустить руку. Как будто можно удержать так, сжимая пальцы до побелевших костяшек.

Стены исчезают, пространство превращается в жидкий дым, погребая тела и чувства.

Они все уходят спокойно, почти с благодарностью, и за их спокойствие болью снова платит Батлер.

Эту боль Валентин не может взять себе, только надеется, что по пути она почувствует его рядом, вспомнит и замедлит шаг, остановится и дождется.

Тара уходит так же быстро и не оглядываясь, с крошечным свертком на руках, — с тем единственным, что Маршалл разрешил ей забрать, обещав взять плату за такое нарушение Договора на себя.

Туман становится плотным, превращаясь в недостающую часть обычной стены, и Валентин осознает себя в реальности.

Линдси рядом еще дышит, отчаянно, слишком крепко вцепившись в его руку в тщетной попытке удержаться в мире живых.

«Сдохни ради нее».

Валентин выдыхает и гладит застывшие, уже холодеющие руки, не понимая, мерещится ли ему слабое, поверхностное биение пульса под кожей, или еще слышится на самом деле.

Страшно прощаться, страшно отпустить, страшно очнуться живым, помня брызги крови на светлых обоях.

И совсем не страшно сдохнуть ради нее.

Взгляд из-под ресниц мутный, расплывающийся, и он тянется, чтобы коснуться немеющими губами холодных, окоченевших уже пальцев, и, наконец, закрывает глаза. И с медленным прощальным выдохом, не слишком надеясь на ответ, мысленно вызывает свой экстренный контакт.