Глава 30. Сломанные крылья
Африка, Эфиопия
Аддис-Абеба
Милана наблюдала за тем, как солнце медленно забирало власть у звездной ночи. Прогоняя прочь темный покров, оранжевые лучи постепенно озаряли крыши домов Аддис-Абеба — столицы Эфиопии. Здесь, в городе «вечной весны» [1], осталась ее душа, сердце и любимый человек. Где-то там, среди бесконечных бараков в городе-тюрьме сейчас находился Антон Канарейкин. И сколько бы месяцев ни проходило, ни пролетало дней, Боярышникова никак не могла заставить себя уехать, хоть на этом настаивали российские представители и даже собственная мать.
«Немедленно возвращайся домой! Наворотила дел, позор какой на наши головы!» — вспомнились крики в последний разговор с родительницей. Илона в ярости сломала ноготь, о чем не преминула сообщить дочери и обвинить ту в растрачивании своих бедных нервов.
Но Милане было наплевать, она задыхалась от боли и тоски, каждый раз смотря с надеждой на очередного адвоката, чиновника, министра — всех, кто мог хоть немного повлиять на ход дела. К сожалению, когда дело касалось жертв и кибертерроризма, никакие деньги и связи не могли повлиять хоть на что-то. Антона осудили на пожизненное, почти не церемонясь с заключенным. В стране, находящейся на пороге очередной гражданской войны, слово «правосудие» стало синонимом беззакония. О правах человека забывали с того момента, как он пересекал порог здания суда.
Последний раз они с Антоном виделись мельком, сразу после оглашения приговора. В наручниках под конвоем Татошку вывели на улицу под крики толпы. Десятки тысяч дронов, телекамер и журналистов следили за резонансным делом: обвинение сына русского миллиардера и кандидата в мэры создало настоящий взрыв на всех телеканалах. Скандальные блогеры и сомнительные источники каждый день выдавали новые версии мирового заговора.
— Тебе надо поспать.
В голосе Влада Радова послышалось беспокойство, Милана бессознательно дернула плечом, когда на плечи легли чужие ладони. Захотелось сбросить их и закричать, чтобы не трогал. За эти бесконечные дни она так устала от всеобщего сочувствия, что даже близкий казался теперь врагом.
Лучше бы они сидели в Танзании. Почему Милана не послушалась Антона в первый раз? Ведь он просил остановиться, а у нее азарт горел в крови и жажда спасти незнакомых людей. И хотя семья Мэскэля сейчас находилась в безопасности за пределами африканского континента, легче почему-то не становилось.
Подполковник Менгисту Хеле добавил к обвинениям в терроризме еще и похищение невесты с убийством Мэскэля. По счастью, американские власти заявили о принятии трех беженцев из Эфиопии, зато Милане и Владу пришлось срочно укрываться за высокими воротами консульства Российской Федерации. Власти не прощали вынесения конфликтов из страны на мировой суд. Так или иначе, виза заканчивалась, вскорости Боярышникову с Радовым должны будут депортировать. Никому не нужны проблемы с двумя зарвавшимися детишками из «золотой молодежи» в стране, с которой имелось двустороннее соглашение.
— Его ведь отпустят? — в голубых глазах Влада Милана искала ответ, но не находила.
Лучший друг поджал губы, отойдя на шаг назад, и запустил пальцы в густые рыжие волосы. Привычно яркие пряди за время пребывания в жаркой африканской стране успели выцвести и приобрести золотистый оттенок сродни тому, что стучался в окна жителей города, пробуждая их ото сна.
— Я не знаю.
Вздох разочарования сорвался с приоткрытых губ Боярышниковой, и она обхватила себя руками, будто сильно замерзла, хотя в помещении было очень тепло.
Сквозь щель в приоткрытом окне пробрался ветерок, всколыхнувший листья эвкалипта. Целые аллеи пестрили этими сочными вечнозелеными растениями, исключением не стал и сад, раскинувшийся под окнами посольства. Ароматный жасмин с насыщенным, тягуче-сладким запахом кружил голову, а ветви с желтыми и белыми цветками покачивались из стороны в сторону.
Возможно, при других обстоятельствах Милана восхитилась бы и кориандром, и ложным банановым деревом. Прогулялась по дорожкам, насладилась видами вокруг, покаталась по ровным дорогам мимо современных зданий Аддис-Абеба и посмотрела на старую железную дорогу, построенную еще до изобретения первых поездов на солнечной энергии.
Только Боярышникова ничего не хотела. Совсем. Лишь Антона, живого и невредимого.
— Отец виделся с послом Эфиопии в России, Амеклеху Тегену Аргау, — проговорил Влад, буквально падая на скрипучий кожаный диван, и устало потер лицо ладонями. — Вопрос решается, Марк должен прибыть сюда на частном самолете совсем скоро.
Милана вздрогнула и опустила глаза в пол, разглядывая темный паркет под ногами. От информации о приезде младшего Тасманова стало одновременно легко и дурно. Для Антона его приезд означал шанс на скорое освобождение, видимо, адвокатам удалось договориться о чем-то благодаря вскрывшимся фактам. Просто эфиопская сторона слишком долго рассматривала материалы, удерживая Татошку в тюрьме. Никак не могли поверить в то, что он не имел никакого отношения к объединению хакеров «Белый кролик». Правда, смертную казнь отменили и заменили приговором на пожизненное заключение.
Боярышникова сжала кулаки, втягивая носом воздух.
— Тони сказал, что Амаккэлеч с матерью и братом устроились в Штатах, — сменил тему разговора Влад, внимательно глядя на напряженную Милану. — Прислал фотографию. Хочешь посмотреть? — он вскинул брови и дождался неуверенно кивка.
Счастливые лица эфиопов немного согрели истерзанную душу. Свобода явно пошла ребятам на пользу, даже виды лагеря беженцев ни капли не портили всеобщую картину радости. Теперь у сестры Мэскэля впереди замаячило будущее, где она могла исполнить мечты и стать большим, чем просто сосудом для вынашивания наследников подполковнику. Амаккэлеч получила право выбора, ей больше не грозила жестокая процедура обрезания.
— Эта улыбка стоила беготни до границы, а потом приезда сюда под конвоем, — улыбнулась Милана, рассматривая фотографии.
— Однозначно, — хмыкнул Радов и потянулся к бутылке воды на столе. — Я взял у них интервью, выпущу статью по приезду в Москву. Надеюсь, к тому времени Антон тоже будет дома.
Боярышникова вздохнула и сморгнула проступившие слезы, коснувшись прозрачного экрана ультра-планшета Влада. Бесконечная череда статей вновь окунула в жестокий мир политики. Фотографии арестованного Ярослава Тасманова, его невозмутимый вид у здания ресторана «Баболовский дворец», затем выступление прокурора, Павла Канарейкина и представителей фондов. Впрочем, задели Милану не сплетни и слухи, а последнее выступление Глеба Боярышникова, который с удовольствием поносил всю семью Антона, явно действуя по указке Марата Донского. Ведь именно этот кандидат в мэры финансировал большинство кинопроектов отца Миланы.
— Рейтинг дяди Паши на дне, — тихо произнес Влад. — Народ начал акцию «отмены». Многие считают, что он тоже замешан в преступлениях и аферах.
— Ужасно, — прошептала Милана. — Это из-за меня. Я потащила его сюда, хотя знала об опасности. Не представляю, каково сейчас Марку.
— Просто давай ждать и надеяться на лучшее. Лучше закрой желтуху, ничего хорошего там все равно не пишут. Окей? — Радов протянул руку, кивая на ультра-планшет.
Милана подчинилась и отошла от дивана, вновь возвращаясь к окну. Еще один день пришел на смену прошлому, оставив после себя череду волнений и страхов. А через неделю в Аддис-Абеба прибыл Марк Тасманов, привезя с собой первые ростки надежды.
* * *
Африка, Эфиопия
Федеральная тюрьма, город Калити
Первый день в федеральной тюрьме Антон провел на холодном бетоне.
Когда его привезли в окрестности Аддис-Абеба, городок под названием Калити, он пребывал в состоянии шока. Пожизненное заключение — настоящий кошмар для любого свободного человека. Без права на амнистию, забытый среди тридцати тысяч заключенных по разным статьям. Таким как Татошка не полагалось ни работы, ни учебы. Даже одежды для них не имелось, только то, что передали родственники через охрану.
Теперь домом для Канарейкина стал один из бараков под энергическим полем на пятьсот преступников. Двухъярусные железные кровати, неудобные матрасы, десять душевых и столько же унитазов. Постоянные очереди, отвратительная еда, сплошная антисанитария и волчья грызня за каждый кусок хлеба.
«Хочешь выжить — дерись», — сказал Уорку после стычки во дворе с парой местных завсегдатаев.
Два эфиопа на голову выше Антона повалили его на землю во время прогулки. Вроде и предрассудки по расовому признаку давно себя исчерпали, и мир шел уверенными шагами в будущее, но за этими высокими стенами, под куполом, все иначе. Они спросили о чем-то, а в ответ получили угрюмое молчание. Татошка их не понимал, смарт-часы и всю технику у него отобрали еще военные, потому никакой возможности для перевода не нашлось. Когда один из парней начал толкать Канарейкина, тот ответил неожиданной агрессией.
Удар за ударом, Антону чуть не отбили почки, разбили нос и сломали руку — полмесяца в гипсе и неделя в медпункте. Никому не было дела до террориста, хотя девушка-медсестра очень тщательно заботилась о «зеленоглазом русском парне». Просто потому, что Татошка ей понравился. Она и после приходила, несмотря на запрет любых посещений. Пятнадцать минут проверяла состояние его здоровья, приносила обезболивающее и даже сигареты.
Следующий раз Канарейкин удар не пропустил, когда при попытке отобрать кусок хлеба сунул местного задиру лицом в тарелку с гороховой кашей. Он чувствовал, как незримо стены тюрьмы становятся для него гибелью. Сменилось окружение, изменился и сам Татошка. Становился злее, безжалостнее, научился бить до хрипа, стирая в кровь костяшки, не бояться боли.
Теперь Антон спал чутко, как дикий зверь посреди большого и опасного леса. Даже койку себе отвоевал у какого-то торговца дурью. Уорку говорил, что такими становятся все — тюрьма не место для слабаков. Сам новый приятель сидел за кражу трех монобуков из государственной школы. Получил семь лет, пять из которых уже отсидел. Не будь Уорку, вряд ли Татошка бы выжил среди вонючих коек и нескольких сотен преступников.
Потом пришло принятие сложившейся ситуации, а после — равнодушие. Когда птице ломают крылья и сажают в клетку, постепенно она просто перестает биться о прутья.
— Заключенный триста два!
Голос охранника разрушил чары дремоты, однако Татошка не соизволил оторвать голову от подушки, просто повернулся на бок. Наволочка приобрела желтый цвет от многочисленных стирок, от матраса чем-то воняло, но Канарейкин не жаловался. Все лучше, чем холодный бетон, сковывающий в своих объятиях длинными ночами.
— Тебя зовут, болед [2], — хрипло подал голос Тэклю, свесившись с верхней койки.
Глупое прозвище, придуманное местными ребятами после очередной стычки Антона с охраной. За хамство и отказ подчиняться Канарейкина прицепили к трубе у унитаза, как зверя на цепь, и держали четыре дня на голодном пайке. Остальные парни так впечатлились, что на третий день кто-то принес ему половину лепешки. Местный язык Татошка по-прежнему не понимал, но научился разбирать отдельные фразы. Нескольких ребят даже научил русской брани.
— Заключенный триста два! — рявкнул на английском вновь рослый охранник, угрожающе поднимая энергетическую дубинку, бьющую разрядом всех неугодных.
— Поднимайся, Тони. Твой время, — кивнул Уорку с соседней кровати.
— Срань божья, — пробурчал Канарейкин, сползая с постели, и коснулся густой бороды. Бриться он старался реже, специальные кремы плохо справлялись со своей задачей. А лезвия и бритвы в тюрьме никто не разрешал.
Подойдя к недовольному эфиопу, Татошка привычно протянул руки и почувствовал тяжесть электронных наручников. Те намертво сковали запястья, не позволяя лишних телодвижений. Робот-охранник пискнул, просканировав Канарейкина на предмет подозрительных вещей, затем развернулся и покатил в сторону выхода.
— Шагай! — отдал приказ эфиоп, грозя дубинкой. Это слово Антон прекрасно понял, хоть произнес его охранник на родном языке.
Лучи солнца ударили прямо по глазам, заставляя жмуриться и проникая сквозь стеклопакеты. Татошка шагал вперед, следуя заданному маршруту, без интереса разглядывая желтые стены тюрьмы, отмечая недовольные лица местных работников. Привычный и родной внутренний двор встретил тишиной на площадке для прогулок. Несколько секунд Антон позволил себе вновь вздохнуть свежего воздуха и запрокинул голову к голубому небу, наслаждаясь покоем. В такие мгновения он всегда представлял жизнь там, за воротами. Где отец, мама, брат, сестра, многочисленные друзья и родственники.
И Милана.
— Пошевеливайся! — Канарейкин скривился от грубой речи, мысленно давая пинка под задницу охранника, обтянутую светлыми брюками. Наверное, он до конца жизни будет ненавидеть все, что связано с этой страной.
Главное здание, где находился кабинет начальника тюрьмы, в отличие от остальных бараков выглядел более современно. Светлые стены, яркая крыша и пуленепробиваемые окна. Защищённые дополнительным энергетическим барьером, питающимся от солнечных батарей неподалеку. Вокруг патрулировали охранные дроны, два андроида стояли у дверей. Внутри автоматическая очистка фильтрации воздуха позволила Татошке выдохнуть после грязного барака.
Да и автомат с напитками стал приятным сюрпризом. Правда, к нему Канарейкина никто не пустил.
На диванчике первого этажа Антон заметил двух темноволосых мужчин в костюмах. Явно русские, поскольку чуткое ухо уловило знакомую речь. Сердце вдруг застучало, а где-то из глубин подсознания осторожно шевельнулась почти погибшая надежда. Хоть Татошка очень старался подавить ее слабый голос, шепчущий, что все скоро закончится.
— Мистер Канарейкин? — на ломаном русском к нему обратился невысокий эфиоп с хитрым прищуром.
Темный взгляд следил за каждым движением Антона, а пальцы перебирали светлый платок. Будто мужчина хотел поднести тот к носу, дабы не вдыхать аромат немытого тела. Дорогой костюм и холеное лицо говорили о высоком статусе, возможно, адвокат или очередной чиновник — Канарейкин не знал, но очень хотел выяснить.
— Да, — из горла вырвался непривычный хрип.
Мужчина кивнул и переглянулся с хмурым охранником, кивая на скованные запястья Антона. Недовольство пробежало во взгляде эфиопа, затем тот коснулся смарт-часов на запястье и раздался тихий щелчок.
Сердце Татошки застучало громче, и дыхание стало прерывистым.
— Меня зовут Ышету Долгети, я занимаюсь защитой интересов иностранных граждан на территории Эфиопии. Сообщаю вам, что…
Внезапно Канарейкин выдохнул и сжал пальцы, закрывая глаза на долгожданной фразе: «Вы свободны». После нее стало совсем неважно, чего от него пытается добиться этот напыщенный индюк с золотыми смарт-часами.
Депортация Антона не пугала, запрет на въезд в страну тоже. Мысленно он сбросил ядерную бомбу на весь континент и благополучно о нем забыл. Канарейкин просто следовал за раздражающим толстяком, перебирающим ножками и размахивающим руками в попытках объяснить причину отмены приговора. Нашли новые доказательства вины сторонних людей, компьютер Татошки взломали, кибератака шла из Москвы.
На все это Антону было плевать ровно до той секунды, когда распахнулись двери в кабинет начальника тюрьмы, и его взгляд столкнулся с холодной синевой в глазах Марка Тасманова. Ноги перестали держать, пришлось схватиться за протянутую руку и крепко сжать ее, вновь осматривая знакомые черты, в которых застыло что-то неуловимо печальное.
— Марк? — выдохнул Татошка, одним словом выражая сотни вопросов, что роились в голове, точно пчелы.
Тасманов прищурился и неожиданно крепко сжал пальцы, причиняя боль и помогая рассудку Антона вернуться в адекватное состояние. Мышца с правой стороны лица дернулась, а затем Марк ответил:
— Я приехал забрать тебя домой, Тони. Пора возвращаться, семья заждалась.
[1] Аддис-Абеба называют городом «вечной весны» за мягкий климат круглый год
[2] Болед — амхарское слово, означающее изгоя феодального общества, свободного разбойника, живущего грабежом. Такие люди жили разбоем, однако, нередко они ставили перед собой целью не личное обогащение, а борьбу против властей или борьбу за место в феодальном обществе.