Эпилог. Прощание

18 месяцев спустя

«Сегодня главный прокурор страны лично встретился с министром финансов для обсуждения бюджета на развитие федеральных тюрем страны. После ужасной трагедии общественность подписала петицию, где требовала провести проверку безопасности всех сетевых систем силовых структур после инцидента, произошедшего в колонии общего режима №163/2. Напомним, что младший сын известного бизнесмена Павла Канарейкина и знаменитый фотограф Ярослав Марсельевич Тасманов, отбывавший наказание, подверглись спланированной хакерской атаке, в результате которой…»

Тишина на кладбище давила. Не помогал ни шорох крафт-бумаги, ни шелест листьев в букете из двенадцати алых роз. Ведь все любили розы, так считал Канарейкин.

Павел захлопнул дверь бронированного «Мерседеса», и грохот разлетелся по территории мертвых, распугав воронью стаю на заиндевевших ветках деревьев. Весна в новом году не радовала жителей Москвы ни теплым солнышком, ни первой зеленью. На пятки наступал май, а дороги все еще покрывала тонкая корочка из льда и снега, которую постоянно приходилось счищать техникой.

— Павел Александрович, может, мне пойти с вами? — неуверенно спросил охранник Федя в третий раз за утро.

— Здесь сиди. Кому я нужен на старости лет? — буркнул Канарейкин. Изо рта вырвалось легкое облачко пара, пока взгляд искал нужные следы на припорошенной белым покрывалом дорожке.

Она сказала, что дождется его у могилы. Так безопаснее, спокойнее — ни единого шанса для журналистов, что по пятам ходили за их семьей вот уже шесть месяцев подряд. Сколько бы штрафов ни выписывали любопытным писакам, они все равно не оставляли попыток забраться Канарейкиным в дом за эксклюзивными новостями.

— И все же…

— Федя, — тяжелый взгляд зелёных глаз заставил охранника закрыть рот и кивнуть. Его ведь на собеседовании предупреждали: никогда не спорить с работодателем. Осталось вздохнуть и молча самоустраниться.

Хруст под ногами неимоверно раздражал, впрочем, Павла сегодня бесило все. Соседка, юная актриса какого-то там театра, выскочила на площадку в одном пеньюаре и, естественно, забыла поставить компьютерный замок на ожидание. Вынос мусора превратился в вынос мозга Канарейкину. Настойчивая девица — будучи в поиске богатого покровителя на замену старому — нашла себе идеальный вариант для препровождения беззаботного досуга в лице разведенного бизнесмена.

С подмоченной репутацией, страдающего по семье и мающегося от безделья и тоски Павла Александровича.

— Моллюск беспозвоночный в рюшах, — цыкнул Паша, радуясь тому, что нахальную эскортницу вышвырнули по одному звонку. Договор аренды с ней быстро разорвали, а ее покровителю сообщили о выходках подопечной.

Не видать Галочке Штрудель ни карьеры в Голливуде, ни красных дорожек.

— Чуть больше года в разводе, а ты умудрился любовницу найти! — послышался возмущенный голос бывшей супруги.

Его маленькая Кира, завернувшись в песцовый полушубок, стояла у скрипящей калитки и показательно сопела. Светлые волосы рассыпались по плечам идеальными волнами: женщина и на кладбище должна казаться неземной феей в трауре. Особенно если она продает свой образ всем известным блогерам страны для повышения внимания к собственной персоне. Черные лаковые перчатки в тон костюма, очки на пол-лица и шляпка, несмотря на температуру воздуха минус десять градусов.

Середина весны, да.

— Чего голая не пришла? — моментально окрысился Паша, затем нетерпеливо сдернул с шеи шерстяной шарф.

— Сам без шапки, недавно операции две пережил! Теперь хочешь слечь с ангиной?! — огрызнулась в ответ Кира, но замотать себя в уютный кокон позволила без всякого сопротивления. Знакомый аромат леса одурманил на несколько мгновений, и очнулась она, когда в глубине темного зрачка вспыхнули искры смеха.

— Ревнивая львица, — промурлыкал Паша. Он потянулся пальцами к нежной щеке, но Кира ловко увернулась.

— Ты поссорился с нашим сыном, поцелуи после вашего примирения.

Канарейкин зашипел от досады и отступил на шаг. Плечи опустились, а сам он будто сдулся шариком после необычайно долгого вдоха. Холодный воздух моментально обжег легкие, отчего сердце закололо. Острые иглы впились в мягкие ткани. Легким касанием острия они напомнили нерадивому хозяину: теперь кровь качает искусственно выращенный орган, и он легко отключится при неправильной эксплуатации.

Родители не должны говорить жестокие слова своим детям, отцы не должны отказываться от сыновей за их решения. Пусть те кажутся глупыми и необоснованными — ребенка надо поддержать в его стремлении двигаться дальше.

Паша нарушил все пункты, да еще с лихвой накидал горсть упреков.

Антон очнулся через сутки с трубкой для дыхания во рту, потому что организму понадобилось время на восстановление. Новые технологии спасли жизнь, но не вернули прежнего Татошку. Если тюрьма его просто сломала, то предательство и покушение на убийство навсегда выкорчевало свет из души любимого сына. Осталась лишь въедливая грязь, а с ней пришли холод и отстраненность.

Через неделю Антон вернулся домой, чтобы через два дня собрать небольшую сумку, оставить все гаджеты, чипы и коды доступа. Затем бросить в карман куртки ключи от старого электробайка и сказать всей семье сухо:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я ухожу. 

Куда? Почему? На бесконечную череду вопросов Антон отмахнулся, от материнских слез отвернулся, а на крики отца устало ответил:

— Отпусти меня, пап. Перестань держать в гнезде, как неразумного птенца, и прикрывать крылом. Я взрослый, мне пора улетать.

— Куда ты пойдешь?! — прошипел Паша.

В порыве неудержимой ярости он снес с рабочего стола любимую кружку, следом полетела канцелярия. Неудержимое пламя горело в глазах Канарейкина. Кипела кровь, кроваво-красная пелена застилали глаза и душила в зародыше любые здравые мысли.

— Куда, Антон?! На помойку? По-твоему, я создавал империю ради кого? Зарабатывал деньги, не спал ночи…

— И много ли счастья они принесли? — вопрос, сказанный равнодушным голосом, сбил с толку. От неожиданности Павел даже захлебнулся словами. Уставился на сына ошарашенным взглядом, впервые в жизни потеряв дар речи. — Детям нужен отец, а не бизнесмен и не круглый счет в банке.

— Значит, я — плохой отец, да?

Паша не чувствовал, как Кира схватила его за руку, не слышал шипение старшего сына и ругань дочери. Набатом в голове звучало: «Нужен отец… нужен отец…». А он кем был? Они посмотрели друг на друга — такие похожие и в то же время очень разные.

— Нет, — Антон покачал головой. — Наоборот. Слишком хороший. Стремящийся дать больше, чем нужно. Тебя так много, что я задыхаюсь. Мне. Нужна. Свобода. Я хочу найти себя.

Сначала Канарейкин опешил, а потом внезапно поддался вперед. Игнорируя умоляющий шепот жены, он уперся ладонями в стол, стиснул до хруста какой-то мелкий гаджет и прошипел зло:

— На волю захотел? От семьи подальше? Имей в виду, выйдешь отсюда — и никакой поддержки от меня не жди. Ни денег, ни советов. Все сам, лапками, дорогуша. Приползешь обратно через месяц, потому что ни черта ты не самостоятельный! Просто капризный зарвавшийся щенок!

Кира тихо ахнула, пошатнулась и громко всхлипнула.

— Паша…

— А ты не защищай его! — рявкнул Павел и указал на застывшего сына. — Слышала, что он заявил? Дома ему тесно, родители мешают! Пусть уходит. Понял меня? Выйдешь за порог, больше в семью не возвращайся!

Ушел. Молча развернулся и переступил чертов порог, ни разу не оглянувшись назад. Антон Канарейкин растворился в осеннем тумане Москвы, затерялся в горстях золотистых листьев. Сколько бы месяцев ни проходило и безмолвных извинений ни прозвучало в пустоту — Татошка обратно не вернулся.

— Пиздюк упрямый, — цыкнул Паша по привычке и хлопнул себя по карман. Пальцы свободной руки замерли, когда взгляд поймал недовольство на лице Киры. Она сняла очки, теперь недовольно смотрела на бывшего мужа.

— Да не курю я! — возмутился на молчаливый упрек. — Привычка.

— Привычка… Молодые девки тоже, видимо, привычка?

Канарейкин вздохнул, прижал к груди изрядно промерзший букет с поникшими бутонами.

— Она сама пришла. Честно.

— Ну конечно!

— Чего начала? — обиделся Паша. — Я к тебе на свидание бежал. Ночь не спал, чай не попил. А она ругается. Волновался очень, вдруг мой Львеночек не дождется…

Последнюю фразу Канарейкин произнес томно, отчего Кира вскинула брови и покачала головой. На всякий случай оглянулась на черный гранит, что изваянием врос в землю и оброс сугробами, из-под которых торчал венок с грязно-серыми лилиями. Он растрепался, выглядел совершенно непрезентабельно — выкинуть бы, только у Киры рука не поднялась.

— Нашел место для любовных встреч, — буркнул она. — Дурак. Мы пришли попрощаться вообще-то.

Павел покосился на памятник, затем опустил руку с букетом.

— Ненавижу прощания.

— И я.

— Слава богу, приличных людей давно сжигают в печках. Никаких дебильных ритуалов, отпеваний, соплей на кулак…

— Вот соберешься умирать, выскажешь пожелания наследникам на смертном одре, — фыркнула Кира и шмыгнула носом. Развернувшись на каблуках, она шагнула в небольшое пространство, огороженное кованым кружевом ограды.

Фотография обычная, без изысков и применения новых технологий, но человек на ней казался живым. Паша опустился на корточки, чуть-чуть разгреб налипший снег и аккуратно пристроил букет к прошлогодним цветам.

— Это в последний раз, — шепнул он, ощутив на плече крепкую хватку. По наитию нашел ледяные пальцы Киры и вздохнул.

— Один умный человек говорил, что мы должны научится прощать…

— Ты сейчас Ярика назвал умным? — неожиданно прозвучало над головой. — Хм, вот и правда старость подкралась.

Паша закатил глаза.

— Кто-то только что лишился ужина в ресторане.

— Ой, Канарейкин, за тридцать лет ни разу в дешевый паб не пригласил. Ни цветочка, ни конфетки, ни валентинки, — Кира мрачно прищурилась. — Терпела тебя, мучилась.

— Ладно, сходим в приличное кафе. Напугаем журналистов.

— Расскажем, как пережили кризис и вернулись в медовый месяц.

— А он у нас был?

— Я и говорю: где мой медовый месяц, Кенар? Отвези свою львицу хоть в приличный зоопарк, где есть вкусная еда и настоящие мимозы в горшочках на подоконниках.

— Чур ты наденешь самое короткое платье, притворимся, что снова познакомились в «Тиндер», — хмыкнул Паша и переплел их пальцы.

— Ты не староват для флирта, гладиатор? — хохотнула Кира.

— Так я же только погладить…