Глава 1

Конец сентября, 2 года назад

Часы жизни отсчитывали дни, которые я не хотела считать. Часы, в которых каждая секунда давила на грудь тяжелее предыдущей. Я смотрела в окно своей больничной палаты на серое небо и не понимала, как солнце всё ещё находит в себе силы подниматься над горизонтом каждое утро. Как мир продолжает вращаться? Как люди на улице могут улыбаться, смеяться, спешить куда-то, когда Роуз… когда моей Роуз больше нет?

Я не понимала, в какой момент моя жизнь превратилась в черно-белое кино с трагическим сюжетом. Все восемнадцать лет я жила обычной жизнью девочки из не совсем полной семьи, но несмотря на отсутствие отца, которого я даже не помнила, я выросла нормальным человеком с обычными мечтами и планами.

Училась, работала, грезила о будущем, где карьера переплетается с любовью. Я хотела жизнь, где всё было бы размеренно и спокойно — никаких тревог, интриг, предательств, тайн, печали и невыносимых потерь.

А теперь? Теперь меня окружала только пустота.

С того момента, как я узнала о смерти Роуз, прошло несколько дней, но каждое утро я просыпалась с надеждой, что вот сейчас открою глаза и окажусь в своей комнате или хотя бы в комнате в общежитии. Что последняя неделя просто не случилась. Я так безумно хотела, чтобы всё это оказалось лишь кошмарным сном, но каждое пробуждение жестоко напоминало: это реальность.

Сначала я отказывалась верить. Почему именно я? Почему именно со мной всё это происходит? Почему Роуз? Не укладывалось в голове, что я могла быть как-то причастна к её смерти. Потом пришло всепоглощающее чувство вины. Тысячи “что если” терзали моё сознание.

Что если бы я тогда села за руль своей машины? Что если бы я дождалась, когда тот внедорожник отъедет, мы бы спокойно доехали и, возможно, этой аварии не было бы вовсе? Если бы я настояла на своём, мы не сели бы в ту машину, и Роуз была бы жива. Если бы тогда я не ушла из их дома, осталась с ней, настояла, билась бы в дверь, не оставила её одну — она бы не пошла в тот клуб, не напилась…

Эти мысли преследовали меня беспрестанно. Различные варианты того, что могло бы быть, крутились в моей голове, как заезженная пластинка. Я ничего не ела, ничего не пила. Несколько раз в палату заходили врачи: они щупали, осматривали, но я ничего не слышала и даже лица не могла толком различить. Я просто лежала на кровати, смотрела в окно. Дни сменялись один за другим, но боль моя не утихала.

Мама старалась не отходить от меня, ночевала в кресле рядом с моей кроватью. Мы почти не разговаривали, хотя она пыталась вывести меня на диалог или как-то утешить. Но я не хотела ничего слышать и никого видеть.

Мысли об Алане причиняли особую боль. Я думала о нём постоянно, о том, каково ему сейчас, где он находится, что чувствует. Моё сердце обливалось кровью при мыслях о нём. Я уже не питала никаких надежд, даже мысли не допускала о том, что мы могли бы быть вместе после всего случившегося. Скорее всего, он уже вычеркнул меня из своей жизни.

На третий день моего пребывания в больнице с утра в палату зашла медсестра и взяла анализы. Даже когда мою кожу протыкала игла, забирая кровь из вены, я ничего не чувствовала, будто меня здесь совсем не было. После того, как медсестра с подносом моих анализов ушла, через некоторое время в палату вернулась мама.

Я даже не замечала, когда она уходила и приходила, совершенно не следила за этим. Она поставила на тумбочку поднос с завтраком с чаем, кашей и омлетом. Затем помыла руки в раковине, подошла и села около моей кровати. Я, как обычно, отвернулась, не желая разговаривать, не желая, чтобы меня вообще трогали.

Мама не сдвинулась с места, нежно гладила меня по волосам и произнесла.

— Доченька, я знаю, как тебе тяжело, но, пожалуйста, тебе надо поесть. Тебе нужно набираться сил. Разве ты не хочешь выздороветь и поехать домой?

В её голосе звучала мольба, но я ничего не ответила. Хотела ли я домой? Не знаю. Я никуда не хотела. Ни домой, ни быть здесь, ни быть где-либо ещё. Я вообще существовать не хотела. Я бы поехала домой, если бы мне гарантировали, что там я перестану чувствовать эту разъедающую боль внутри себя, что там станет легче. Но я в это не верила, поэтому никуда не стремилась.

Я услышала, как открылась дверь палаты. Одним глазом я взглянула на вход и увидела своего лечащего врача. Этого мужчину я уже видела, когда очнулась. Он снова был в белом халате, с короткой стрижкой, лет сорока пяти. Мужчина среднего сложения, с заметной щетиной на лице — он явно не высыпался, у него был помятый, усталый вид. Тёмные круги под глазами, плечи немного сутулились, словно несли на себе тяжесть всех пациентов этой больницы.

— И так, Элизабет, как у нас дела? — спросил он, заходя в палату. В руках он держал папку с какими-то бумагами, которые просматривал на ходу.

Я ничего не ответила и даже не шевельнулась, словно была отлита из свинца.

— Элизабет, — позвала меня мама, тронув за предплечье, пытаясь расшевелить, но я никак не реагировала.

Врач сделал несколько шагов к моей кровати и, бросив взгляд на нетронутый завтрак, сказал:

— Снова ничего не ешь?

Он стоял в ожидании ответа, которого я не собиралась ему давать. Я лежала с закрытыми глазами, представляя себя в другом месте, в другом времени.

— Ты же понимаешь, что этим ты повредишь не только себе, но и ребенку?

Я снова хотела проигнорировать его слова, но в этот раз у меня не получилось. Я открыла глаза, в надежде, что мне послышалось, что это очередная галлюцинация, вызванная истощением и горем.

— Ребенок? Какой ребенок? — спросила шокированно мама.

Я не шевелилась, надеясь, что у меня просто начались галлюцинации или что я всё еще сплю и это лишь дурной сон.

— По результатам повторных анализов, у Элизабет, пятая неделя беременности, — сказал доктор, изучая бумаги в своей папке.

Мама ахнула, прикрывая рот рукой. Она переспросила у доктора, точно ли нет ошибки, на что тот твёрдо ответил, что ошибки быть не может.

— Это ошибка, я выпила таблетку, — сказала я холодным голосом, будто слова принадлежали не мне, а какому-то постороннему человеку.

Доктор хмуро посмотрел на меня и спросил:

— Какую таблетку ты выпила?

— Я выпила таблетку экстренной контрацепции, — ответила я, чувствуя, как внутри растет паника.

Он уточнил, выпила ли я только одну таблетку или две, и в течение какого времени это было. Я начала лихорадочно копаться в своей памяти, вспоминая те ночи с Аланом. Я не могла вспомнить момент, когда выпивала вторую таблетку, которую дала мне гинеколог из клиники, куда меня возил Алан. Я точно помнила, как в кабинете приняла первую, и как после я пила таблетки контрацепции, но никак не могла вспомнить, когда выпила вторую.

— Элизабет! — ахнула мама шокированно, прикрывая рот ладонью, словно желая удержать внутри все вопросы, которые, я знала, будут меня ждать позже.

Врач смотрел на меня так, будто мог читать мои мысли, и сказал:

— Ты знаешь, бывают исключения. Даже если бы ты выпила обе таблетки, а не одну, вероятность наступления беременности всё равно есть. Ни одна контрацепция не дает стопроцентной гарантии.

Я пребывала в оцепенении, не веря тому, что он говорит. Никак не могла принять тот факт, что я беременна. Мне казалось, это полный бред. Какой ребёнок? Мне же только восемнадцать!

Я начала нервно мотать головой, приподнимаясь на кровати. Затем опустила взгляд на свой живот, вспоминая ощущения последних недель: как у меня немного округлилась фигура — еще тогда, на вечеринке в честь девичника Роуз, я обратила внимание, что моя грудь увеличилась. Вспомнила и тошноту, что преследовала меня на протяжении последних дней. Я начала сопоставлять эти признаки, но всё равно в душе старалась отрицать очевидное.

Врач посмотрел на свои часы и сказал:

— Через пятнадцать минут за тобой заедет медсестра и отвезёт тебя на УЗИ. Там мы проверим, подтвердится ли беременность, хотя по анализам крови, которые мы несколько раз уже перепроверили, я уверен, что беременность есть.

Я видела, как мама снова заплакала, шокированная услышанным. Я посмотрела на неё в испуге — мне стало по-настоящему страшно. Я вспомнила, как Алан не хотел ребёнка от меня, как он сразу же после нашей первой ночи, после моей потери девственности, повёз меня к гинекологу, который буквально заставил меня пить эти таблетки.

По коже пробежал табун мурашек от мысли о том, что, если я действительно беременна, Алан этому будет совсем не рад. А что, если он ещё сильнее меня возненавидит? Эти мысли душили меня, сжимая горло невидимой рукой.

Вся моя жизнь последние три месяца была каким-то бесконечным кошмаром. И этот кошмар, похоже, не собирался заканчиваться — только набирал обороты, затягивал меня глубже в пучину боли и неопределённости.

Доктор подошел к аппарату и проверил капельницу, которая была подсоединена к моей руке.

— Я увеличу дозу питательных веществ, — сказал он, что-то настраивая. — Теперь ты должна заботиться не только о себе.

Его слова звучали словно издалека. В голове крутилась только одна мысль: ребенок. Ребенок Алана. Внутри меня растет часть человека, который, возможно, сейчас ненавидит меня всей душой. Ребенок, о котором я не просила и к которому не была готова. Ребенок, появившийся в момент, когда моя собственная жизнь рушилась на глазах.

— Я не могу… — прошептала я, сама не зная, что хотела этим сказать. Не могу быть матерью? Не могу принять эту новость? Не могу продолжать жить в этом хаосе?

Мама взяла меня за руку, её пальцы были ледяными от волнения.

— Почему ты мне ничего не сказала?

Я видела в её глазах и страх. Страх перед будущим, которое теперь становилось ещё более неопределенным.