Глава 2

Я не знала, с чего начать, как облечь в слова все то, что скопилось в моей душе. Тяжелые, острые секреты, которые я так долго прятала от неё. Стыд жег мое лицо, опускался к шее волной жара. Стыд за то, что не поделилась с ней историей своих первых настоящих отношений, не рассказала о связи с Аланом.

Но что я могла ей сказать, когда сама не понимала, что у нас было? Какими словами описать то, что, между нами, не существовало даже четкого определения? Что я влюбилась, потеряла голову, отдала сердце человеку, который уже три года состоял в отношениях с другой? Что он кормил меня пустыми обещаниями о будущем, которые таяли, как утренний туман, а я верила, потому что хотела верить? Хотя Алан даже ни разу не заикнулся о том, что расстанется с Лорой. Он только просил доверять ему, верить ему, и я это делала. Потому что любила его. Потому что до сих пор люблю, несмотря ни на что.

Но этот ребенок — он не был плодом нашей осознанной любви. Он был случайностью, непредвиденным поворотом судьбы. Не запланированным, не желанным, появившимся в самый неподходящий момент. И теперь мне предстояло решить, что делать дальше, когда каждая дорога казалась тупиком.

Мама видела мою внутреннюю борьбу, видела, как я погружаюсь в темные глубины своих мыслей, и потому спросила прямо.

— Кто отец?

Я бессознательно теребила безымянный палец, на котором раньше красовалось кольцо Алана, золотое, усыпанное брильянтами. Теперь там было пусто, и я даже не знала, где оно находится — вероятно, там же, где и все мои вещи, собранные после аварии.

Я посмотрела на неё, единственного человека, который всегда был рядом. И произнесла, чувствуя, как каждая буква обжигает мне язык.

— Алан. Алан Бейтман.

Я видела, как кровь отхлынула от её лица. Она резко поднялась со стула, будто внезапно ощутила необходимость двигаться, и начала ходить из стороны в сторону по маленькой больничной палате. Пять шагов в одну сторону, пять — в другую. Словно пытаясь физически перемолоть услышанную новость.

— Как давно вы встречаетесь? — спросила она, и я уловила в её голосе нотку отчаянной надежды.

Я издала тихий, горький смешок, почувствовав, как к глазам подступают слезы. Конечно, она хотела услышать, что у нас с Аланом серьезные отношения, что мы планировали будущее вместе, что все не так ужасно, как кажется.

Я закрыла глаза, не в силах смотреть на неё, и выдохнула с такой болью, словно выталкивала из себя что-то тяжелое.

— Мы не встречаемся, мам.

— Что это значит? Как это — не встречаетесь? — её голос дрожал от недоумения и страха.

— У Алана есть девушка, с которой он вместе уже долгое время, — призналась я, чувствуя, как каждое слово словно оставляет на моей душе глубокий шрам. — Лора Блэквуд. Они вместе уже три года.

Мама замерла, словно пораженная электрическим током. Её глаза широко раскрылись, в них читался целый спектр эмоций: неверие, разочарование, боль, гнев. А мне было так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю. Стыдно, что я, дочь, которую она воспитывала с такой заботой, которой с самого детства прививала принципы и моральные ценности, стала любовницей.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь в палату распахнулась с мягким шорохом, и внутрь вкатилась медсестра с инвалидной коляской. Её появление прервало тяжелый момент, и я почувствовала мимолетное облегчение от того, что могу на секунду отвлечься от признания.

“Вот и мой транспорт для путешествия в неведомое” — подумала я с горькой иронией. Хотя кости мои не были сломаны, многочисленные синяки, ссадины и глубокие ушибы, покрывавшие всё тело, делали каждое движение настоящей пыткой. Всё моё тело превратилось в одну сплошную болевую точку.

Я не понимала, почему судьба решила сохранить именно мою жизнь. Почему я отделалась лишь поверхностными травмами, а Роуз — умная, красивая, полная жизни Роуз — погибла мгновенно?

Мама с медсестрой помогли мне осторожно пересесть в коляску. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой боли, и я прикусила губу, чтобы не застонать. Меня повезли по длинному, стерильно-белому коридору, и с каждым метром напряжение внутри меня нарастало, превращаясь в настоящую панику. Ладони покрылись холодным потом, я крепко вцепилась в подлокотники кресла, как будто это могло хоть как-то защитить меня от надвигающейся реальности.

Кабинет УЗИ встретил меня типичной больничной атмосферой: ослепительно-белые стены, белый потолок с яркими люминесцентными светильниками, воздух, пропитанный запахом антисептика. В центре комнаты стоял аппарат УЗИ. Сложное устройство с экраном и множеством кнопок, а рядом с ним кушетка, обтянутая голубой клеенкой.

Я с болезненным усилием перебралась на неё и легла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это место вызвало у меня острое дежавю — я уже была на подобном обследовании, когда Алан отвез меня к частному гинекологу после нашей первой ночи.

В этот момент я поймала себя на том, что я хочу чтобы это оказалось ошибкой, чтобы все страшные предположения не подтвердились, чтобы я смогла начать жизнь заново, без этой новой, непосильной ответственности.

Но все мои надежды разбились вдребезги, когда врач, невысокая женщина с короткими седеющими волосами и внимательными глазами, провела датчиком по моему животу и произнесла:

— Я вижу один эмбрион в плодном яйце. Смотрите, — она показала на экран, где была видна маленькая черная полость с крошечной белой точкой внутри.

Услышав эти слова, я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, готово было вырваться из груди. К горлу подкатил тугой ком, а легкие словно забыли, как дышать. Паника накрыла меня волной, затопила сознание, оставив только острое, пронзительное осознание: это правда. Это происходит со мной.

Страх — первое, что я почувствовала, леденящий, пронизывающий до костей. Но это был не просто страх перед неизвестностью, перед будущим, которое теперь разворачивалось передо мной, словно бескрайняя темная дорога. Нет, этот страх имел имя и лицо. Алан. Сквозь туман паники проступила кристально ясная мысль: Алан не будет рад этому ребенку. Никогда.

Я видела его перед собой так отчетливо: брови, сведенные к переносице в мучительном раздражении, зеленые глаза, потемневшие от гнева. Слышала его голос, такой холодный и отстраненный: “Ты должна избавиться от него, Элизабет. После всего, что случилось — это последнее, что нам нужно”. После всего, что случилось, думаю он легко скажет эти слова.

И что-то новое начало подниматься во мне, прорастая сквозь страх, как упрямый цветок сквозь асфальт — гнев. Не на ребенка, нет, на его отца.

Это Алан допустил, чтобы я забеременела. Это была его ответственность не меньше, чем моя. Вспомнилась та утонченная небрежность, с которой он относился к предохранению — как будто это незначительная деталь, не стоящая внимания. Он шел на эти риски, совершенно уверенный, что сможет решить “проблему”, просто отвезя меня к врачу, как после нашей первой ночи.

А дальше? У нас были и другие разы. Страстные, лихорадочные встречи, где не находилось места для осторожности. И откуда, черт возьми, он знал, что я пью таблетки? Какое у него было право так безапелляционно полагаться на это? Да, я виновата в том, что забыла выпить вторую таблетку. Забыла, потому что голова была занята мыслями о хаосе, что постоянно кружил вокруг нас.

Но он — он старше меня, и уж гораздо опытнее. Он знал, на что идет. Почему он не думал обо всем этом? Почему перекладывал ответственность на мои плечи, на мои восемнадцать лет, на мое неопытное сердце, которое доверяло ему безоговорочно?

А теперь… что мне делать со всем этим? Я чувствовала, как внутри меня бушует ураган эмоций, каждая из которых требовала внимания, каждая кричала о своей важности.

Я смотрела на экран монитора, на эту крошечную белую точку, и не могла разобраться, что чувствую. Это ребенок человека, которого я любила так отчаянно, так безнадежно, что порой забывала дышать. Человека, чье имя заставляло мое сердце сжиматься от нежности и боли одновременно.

Мне восемнадцать. Восемнадцать лет — это возраст надежд и мечтаний, беззаботного смеха и бесконечных возможностей. Это не возраст для того, чтобы стать матерью-одиночкой. Особенно когда отец ребенка, скорее всего, захочет забыть о его существовании так же быстро, как захотел забыть и обо мне.

Мысли вихрем проносились в моей голове, сменяя друг друга с головокружительной скоростью. Что скажут в университете? Как я буду учиться с ребенком на руках? Где найду деньги, чтобы обеспечить нас обоих?

Я почувствовала, как горячие слезы, наконец, прорвались сквозь плотину моего самоконтроля и потекли по щекам. Слезы отчаяния, неуверенности, страха перед будущим, которое теперь казалось таким непредсказуемым.

Смотря на эту маленькую точку на мониторе, я ощущала себя одновременно и маленькой девочкой, потерявшейся в огромном страшном мире, и женщиной, на плечи которой внезапно опустилась ответственность, тяжелее которой не бывает.

Мое будущее, когда-то такое ясное и определенное, теперь расплывалось перед глазами, как акварель под дождем.

Что мне делать дальше? Этот вопрос пульсировал в моей голове, заглушая все остальные мысли. Что мне делать дальше? Что мне делать дальше?

И я не знала ответа. Совершенно не знала.