Глава 3

Вернувшись в палату, я почувствовала, как волна изнеможения накрывает меня с головой. Больничная комната, прежде казавшаяся безликой и стерильной, теперь виделась мне клеткой, в которой я оказалась запертой не только физически, но и эмоционально.

Мне нужна была соломинка, за которую можно ухватиться в этом море отчаяния и неопределенности. И эта соломинка имела имя — Алан.

— Мам, а где мой телефон? — спросила я, отчаянно стараясь, чтобы голос звучал обыденно, будто этот вопрос не значил для меня больше, чем жизнь.

Мама, стоявшая у окна, обернулась. Ее усталое лицо, осунувшееся за эти дни, выдавало все те бессонные ночи, что она провела у моей постели. В уголках ее глаз залегли новые морщинки — следы беспокойства, которое я ей причинила.

— Его мне не отдавали, солнышко, — ответила она, аккуратно складывая мою больничную карту в потертую кожаную сумку. — Только личные вещи, которые были на тебе. Телефон, скорее всего, разбился при аварии.

Внутри меня что-то оборвалось. Без телефона я была отрезана от мира, от Алана. Я не знала, думал ли он обо мне, волновался ли, пытался ли связаться.

Я почувствовала, как сердце сжимается в болезненном спазме.

— Алан… — его имя сорвалось с моих губ прежде, чем я успела себя остановить. — Он не появлялся? Не спрашивал обо мне?

В своем голосе я услышала то, чего боялась больше всего — мольбу. Словно нищенка, просящая подаяния, я выпрашивала хоть какое-то подтверждение того, что значила для него что-то большее, чем мимолетное развлечение. Унижение жгло меня изнутри, но я не могла остановиться — мне нужно было знать.

Я видела, как изменилось лицо мамы — тревога смешалась с сочувствием, и от этого взгляда мне захотелось спрятаться под одеялом, как в детстве, когда мир становился слишком страшным.

Она подошла ко мне, тихо опустилась на край кровати — матрас слегка прогнулся под ее весом — и обняла меня за плечи.

— Нет, дорогая, — мягко произнесла она, и каждое слово падало, как камень, в глубину моей души. — Здесь никого, кроме меня, не было.

Я закусила губу, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Он не пришел. Не поинтересовался моей судьбой. Словно меня никогда и не существовало в его жизни.

— Только Рейчел названивает целыми днями, — продолжила мама, поглаживая меня по волосам, как делала в детстве, когда я болела. — Но я объяснила ей, что тебя нельзя беспокоить, и она, кажется, поняла.

Рейчел — моя верная, преданная подруга, которая ничего не знала о моей тайной связи с Аланом, но которая не забыла обо мне в трудную минуту. А он — человек, чье кольцо я носила как символ обещания — не нашел времени даже позвонить.

Голос разума тут же пришел ему на защиту: «У него сестра умерла. Он потерял Роуз — свою единственную сестру, свою кровь. Как ты можешь требовать его внимания сейчас, когда он сам разрывается от горя?»

Мама, словно читая мои мысли, вздохнула и сжала мою руку.

— Я хочу съездить домой искупаться и заодно купить тебе телефон с симкартой, — сказала она, внимательно вглядываясь в мое лицо, словно пыталась разглядеть там намек на то, что творилось в моей душе. — Ты сможешь здесь побыть одна? Не станешь творить глупостей?

Последний вопрос повис в воздухе, наполненный невысказанными страхами. Я знала, о чем она волнуется — не столько о моем физическом здоровье, сколько о том решении, которое предстояло принять. О ребенке, о нашем с ней будущем, которое теперь стало таким зыбким, подернутым туманом неопределенности.

— Можешь быть спокойной, — заверила я, призвав на лицо подобие улыбки, хотя каждый мускул лица сопротивлялся этому, — я в порядке. Правда.

Она долго смотрела на меня, словно пыталась убедиться, что я говорю искренне, затем наклонилась и поцеловала меня в лоб, задержав губы чуть дольше обычного.

— Все у нас будет хорошо, — прошептала она с той же интонацией, с какой говорила это, когда я, шестилетняя, плакала над сломанной куклой. — Главное, мы есть друг у друга.

Когда за ней закрылась дверь, тишина палаты обрушилась на меня со всех сторон. Я осталась одна со своими мыслями, страхами и невысказанными словами, застрявшими в горле.

За окном раскинулось серое, осеннее небо, тяжелое от набухших дождевых туч. Оно казалось отражением моей души — такой же свинцовой и готовой разразиться бурей.

Я сидела на кровати напротив окна, наблюдая, как первые капли дождя разбиваются о стекло, оставляя на нем извилистые дорожки — словно слезы, которые я не позволяла себе проливать.

Медленно, как во сне, я опустила взгляд на свой все еще плоский живот. С трепетом, смешанным со страхом, я коснулась его, ощутив тепло собственной кожи через тонкую ткань больничной рубашки.

Где-то там, под моей ладонью, зарождалась новая жизнь. Крошечное существо, связывающее меня с Аланом невидимой, но прочной нитью. Мысль об этом вызвала внутри меня странное смешение чувств — от первобытного ужаса до неожиданной, пронзительной нежности.

Восемнадцать лет. Мне всего восемнадцать лет, и я только-только начала собственную жизнь. Первый курс университета, новые друзья, мечты о карьере…

А теперь эта неожиданная ответственность, навалившаяся тяжелым грузом на мои плечи. Ребенок. Мой ребенок. И Алана… который, возможно, никогда не узнает о его существовании.

Или узнает, но отвернется от нас обоих. Эта мысль была слишком болезненной, чтобы задерживаться на ней.

Мой взгляд упал на поднос с едой, все еще стоявший на прикроватной тумбочке. Все давно остыло, но впервые за долгое время я почувствовала голод, настоящий, пронзительный голод, напоминавший о том, что, несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

Я должна взять себя в руки, поняла я внезапно. Какими бы ни были мои чувства к Алану, как бы ни разрывалось мое сердце от потери Роуз, я должна найти в себе силы двигаться дальше. Ребенок во мне заслуживал матери, которая была бы достаточно сильной, чтобы защитить его от всех бурь этого мира.

Я протянула руку к кнопке вызова персонала, нажала ее и откинулась на подушки, чувствуя странное спокойствие, медленно разливающееся внутри меня.

Через две минуты дверь открылась, и вошла медсестра. Молодая женщина с усталыми глазами и аккуратно собранными в пучок темными волосами. На бейдже было имя — Сара. Она посмотрела на меня с профессиональной доброжелательностью, за которой скрывалось подлинное сочувствие.

— Что-то случилось? — спросила она, приблизившись к постели.

— Могли бы вы разогреть мою еду? — я кивнула на поднос, чувствуя, как в животе урчит от голода.

Сара улыбнулась, и ее лицо преобразилось, став моложе и светлее.

— Я принесу вам свежую порцию, — сказала она и, взяв поднос, вышла из палаты.

Оставшись одна, я опустила взгляд на свои руки — тонкие, бледные, с синеватыми венами, просвечивающими под кожей. Руки девочки, а не матери. Смогу ли я стать опорой для нового человека, когда сама еще нуждаюсь в поддержке? Этот вопрос кружился в моей голове, не находя ответа.

Когда через пять минут Сара вернулась с подносом и поставила его на столик на колесиках, придвинув ко мне, я поблагодарила ее с искренностью, которая, казалось, удивила нас обеих.

Я взяла вилку дрожащими пальцами, отломила кусок омлета и медленно положила его в рот. Первый глоток дался с трудом — горло словно забыло, как глотать твердую пищу, но теплый, солоноватый вкус яичницы пробудил во мне настоящий голод.

С каждым новым кусочком аппетит разыгрывался все сильнее. Я внезапно осознала, насколько изголодалась, и стала есть почти жадно, набрасываясь на еду с энергией, которую не чувствовала уже давно.

В считанные минуты я опустошила весь поднос и с удовольствием запила еду чаем, который, несмотря на больничную посуду, неожиданно показался мне восхитительным.

Отодвинув от себя столик, я вытянулась на кровати, наслаждаясь новым ощущением — приятной тяжестью в полном желудке. Я не могла вспомнить, когда в последний раз ела с таким аппетитом, когда пища приносила мне такое удовлетворение.

— Вот мы и покушали, малыш, — произнесла я вслух, инстинктивно положив руку на живот.

И тут же замерла, пораженная собственным жестом и словами. Я нахмуренно посмотрела вниз, на свою руку, покоящуюся на животе, удивленная тем, как естественно, как машинально это вышло. Словно мое тело уже приняло решение, с которым разум все еще боролся.

Этот простой жест — рука, защищающая еще невидимую жизнь внутри меня — вдруг показался мне глубоко символичным. Может быть, на каком-то подсознательном уровне я уже сделала свой выбор? Может быть, все эти размышления, страхи и сомнения были лишь попыткой убедить себя в том, что другого пути нет?

“Ладно, что ни будь придумаем” — подумала я, укладывая голову на подушку. Веки вдруг стали невероятно тяжелыми — сказывались все переживания дня, физическое и эмоциональное истощение.

Мои руки остались покоиться на животе, пальцы бессознательно поглаживали кожу через тонкую ткань больничной рубашки. В этом неосознанном, нежном движении было обещание — туманное, неопределенное, но все же обещание.

Так я и заснула — в окружении больничной тишины, прерываемой лишь редкими шагами в коридоре и тихим шорохом дождя за окном. Впервые за долгое время мой сон был глубоким и спокойным — без кошмаров, без воспоминаний об аварии, без темноты, заполняющей легкие.