Глава 4

Время в больнице текло мучительно медленно.

Я считала минуты, часы, дни, отмечая каждый из них как маленькую победу над обстоятельствами. С каждым вдохом жизнь возвращалась в мое тело, но сердце оставалось израненным, с трещиной, которая, казалось, никогда не затянется полностью.

В тот вечер, когда мама привезла мне новый телефон, что-то внутри меня трепетало в ожидании. Руки слегка дрожали, когда я распаковывала простую коробку. Телефон был скромнее того, что подарил мне Алан — этот был строгий, функциональный, без излишеств. Хотя какая разница? Главное, что он мог выполнять свое предназначение — соединять меня с внешним миром.

Я вставила сим-карту и включила его, чувствуя, как с каждой секундой загрузки система в моей груди начинает стучать все быстрее. Пока загружались приложения и восстанавливались мессенджеры, я не могла оторвать взгляд от экрана, словно простое созерцание могло ускорить процесс.

Наконец телефон ожил, и в ту же секунду начали приходить уведомления — десятки сообщений, накопившиеся за дни моего отсутствия в сети. Большинство были от Рейчел — взволнованные, полные беспокойства, со временем переходящие в почти панические.

Были сообщения от девочек с факультета, от соседей по общежитию, даже от преподавателей, которые заметили мое отсутствие и интересовались, все ли со мной в порядке. Тепло разливалось по моей груди — я не была одна, меня помнили, обо мне беспокоились.

Но среди всего этого потока заботы и внимания не было ни одного слова от единственного человека, чей голос я действительно хотела услышать.

Алан.

Ни звонка, ни сообщения, ни даже незначительного “проверяю, жива ли ты”. Ничего.

Что-то маленькое и хрупкое внутри меня, что все еще надеялось вопреки всему, разбилось в тот момент.

“Он потерял сестру”, — напомнила я себе, словно оправдывая его. “Он в трауре, ему сейчас не до меня”.

Но глубоко внутри горькая правда прошептала: “Если бы он действительно любил тебя, он нашел бы способ дать тебе знать, что помнит о тебе. Хоть что-нибудь”.

Прокручивая список контактов, я наткнулась на имя Роуз. Ее аватарка — солнечная улыбка на фоне морского заката, все еще сияла на экране.

Комок встал в горле, и я почти физически ощутила, как слезы подступают к глазам, готовые пролиться в любую секунду. Нельзя. Я не могу сейчас плакать. Не могу позволить себе эту слабость, не когда внутри меня растет новая жизнь, которая зависит от моей силы.

— Элизабет, — мамин голос, мягкий и заботливый, выдернул меня из омута мыслей. — Ты в порядке?

Я моргнула несколько раз, отгоняя слезы, и заставила себя улыбнуться.

— Да, просто немного устала.

Мама смотрела на меня с тем особенным выражением, которое у нее бывает, когда она знает, что я лгу, но решает не давить. Вместо этого она села на край кровати и взяла меня за руку.

Она не спрашивала о моем решении насчет ребенка, и я была благодарна ей за это. Возможно, она даже чувствовала облегчение — ведь где-то глубоко внутри, за всеми страхами и волнениями, была радость от мысли, что она станет бабушкой.

Мысль о Роуз, которая никогда не увидит своего племянника или племянницу, снова пронзила меня острой болью.

— Мам, — голос мой звучал тихо, почти неуверенно, — ты не знаешь, когда… когда будут похороны Роуз?

Произносить это вслух было физически больно, словно каждое слово взрезало мою плоть изнутри.

Мама сжала мою руку чуть крепче, ее глаза наполнились сочувствием.

— Я слышала, что на днях, — ответила она осторожно, — возможно, уже завтра или послезавтра.

— Я хотела бы пойти, — сказала я тихо, но решительно, — попрощаться с ней.

Мамино лицо мгновенно изменилось, строгость профессионального врача смешалась с тревогой матери.

— Ни за что, — произнесла она тоном, не допускающим возражений. — Ни в таком состоянии, Элизабет.

Ее взгляд снова упал на мой живот, и я поняла ее невысказанное беспокойство. Она боялась не только за меня, но и за крошечное сердце, которое билось внутри меня.

— Тебе нужен покой и отдых, — продолжила она уже мягче. — Ты должна думать сейчас не только о себе.

Я знала, что она права. Как бы мне ни хотелось быть там, сказать последнее “прощай” Роуз, я не могла рисковать жизнью ее племянника или племянницы. Я должна была выжить ради этого ребенка, ради маленькой частички Алана, которая росла во мне. Обещание, которое я могла сдержать, даже если Алан нарушил свое.

Следующие два дня слились для меня в размытое пятно из медицинских процедур, короткого сна и попыток привыкнуть к новой реальности. Я постепенно начинала вставать с кровати, делать несколько шагов по палате, позволяя мышцам вспоминать, как двигаться. Мама приходила все реже, видя, что я прихожу в норму — и физически, и морально.

Но ночи… ночи были самой трудной частью. Когда гасли огни в коридорах и мир за окном погружался в тишину, мысли о Роуз и Алане возвращались, не давая мне покоя. Я лежала, глядя в потолок, и почти физически ощущала их отсутствие в своей жизни — как фантомную боль в ампутированной конечности.

В одну из таких ночей мне приснился сон — настолько реальный, что даже после пробуждения я не была уверена, был ли это действительно сон или что-то еще.

Я лежала на своей больничной кровати, погруженная в полумрак. Единственными источниками света были уличный фонарь, тускло освещавший окно, и слабое сияние из коридора, просачивающееся сквозь щель под дверью. Воздух был наполнен стерильным запахом антисептика и чем-то еще тонким, едва уловимым ароматом, который я бы узнала из тысячи.

Древесные нотки, смешанные с чем-то терпким и землистым — парфюм Алана. Тот самый, что оставался на моей коже после наших встреч, тот самый, что я вдыхала, уткнувшись носом в его рубашку.

***

Словно пробуждаясь от глубокого сна, я с трудом приоткрыла глаза, борясь с тяжестью век после вечернего укола. В дальнем углу комнаты, скрытый тенями, сидел кто-то. Силуэт был неподвижен, словно вырезанный из плотной черной бумаги. Мужчина в темной одежде — высокий, широкоплечий, с характерной посадкой головы, которую я узнала бы даже в полной темноте.

Алан.

Сердце мое пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, могло выскочить из груди. Я хотела позвать его, сказать ему тысячу вещей, что переполняли мою душу, но язык не слушался, а веки были слишком тяжелыми, чтобы держать их открытыми.

— Алан… — единственное, что я смогла произнести, и даже это прозвучало больше, как шепот, чем как настоящее слово.

Я пыталась бороться со сном, отчаянно цепляясь за сознание, но лекарства в моей крови были сильнее моей воли. Последнее, что я помню — как тень шевельнулась, словно собираясь подняться, и как запах его парфюма стал чуть сильнее, будто он приблизился ко мне.

А затем меня поглотила темнота, и я провалилась в глубокий, лишенный сновидений сон.

Проснувшись следующим утром, я почувствовала странное беспокойство — словно что-то важное произошло, пока я спала. Ночное видение, Алан в темной палате, его запах… всё это казалось одновременно и сном, и чем-то более реальным.

Когда в палату вошла дежурная медсестра, я не удержалась от вопроса.

— Скажите, вы не видели никого у моей палаты ночью?

Медсестра удивленно приподняла брови и покачала головой.

— Нет, дорогая. Ночью никого постороннего здесь не было, — она проверила мою капельницу и добавила с легкой улыбкой. — Да и не мог бы никто зайти. Охрана на входе после десяти вечера не пропускает никого, кроме персонала и экстренных случаев.

— Понятно, — кивнула я, пытаясь скрыть разочарование.

Значит, Алан мне просто приснился. Мое истосковавшееся сердце создало иллюзию, в которую так отчаянно хотелось верить. Конечно, это был всего лишь сон — сладкий обман, придуманный моим подсознанием, чтобы немного облегчить боль разлуки и предательства.

Осознание этого принесло новую волну горечи, но я заставила себя проглотить ее. Хватит жить иллюзиями, Элизабет. Пора смотреть правде в глаза: Алан сделал свой выбор, и этот выбор — не ты.

Десять дней в больнице — целая вечность, когда каждый час отмечен тикающими часами на стене и монотонным гулом больничного оборудования. В день перед выпиской врач назначил мне контрольное УЗИ.

— Срок достаточный, чтобы послушать сердцебиение, — сказал он с профессиональной улыбкой. — Хотите?

От этих слов по телу пробежала странная дрожь, смесь страха и предвкушения. Конечно, я хотела убедиться, что с ребенком всё в порядке, особенно после аварии. Но было что-то еще — какое-то глубинное волнение, которое я не могла полностью осознать.

К этому времени я уже самостоятельно передвигалась по коридорам больницы, хотя и медленнее обычного.

Кабинет УЗИ встретил меня прохладным полумраком и тихим гудением аппаратуры. Я снова легла на кушетку, задрав вверх пижамы и оголив живот, где уже начала проявляться едва заметная выпуклость — такая незначительная, что никто посторонний не обратил бы внимания, но я-то знала. Я чувствовала эти изменения каждый день.

Холодная жидкость на коже вызвала непроизвольную дрожь. Врач начала водить датчиком по моему животу, что-то негромко бормоча себе под нос, иногда нажимая кнопки на клавиатуре, делая замеры и отметки.

Я не отрываясь смотрела на монитор, где снова появился мой ребенок. Уже не просто размытое светлое пятнышко, а более определенная форма, вдвое больше, чем в прошлый раз. Крошечное существо, мой ребенок, плод нашей с Аланом любви — как бы коротка и обманчива она ни была.

— Хотите послушать? — спросила врач, показывая на динамики рядом с монитором.

Я безмолвно кивнула, не доверяя собственному голосу, и затаила дыхание.

И вот тогда я услышала это — быстрый, ритмичный стук, подобный крыльям маленькой колибри. Тук-тук-тук… тук-тук-тук… Частый, настойчивый, живой. Сердце моего ребенка. Моего и Алана.

И что-то внутри меня надломилось, словно плотина, не выдержавшая напора воды. Слезы хлынули из глаз неудержимым потоком, стекая по вискам и увлажняя волосы. Я лежала, не в силах пошевелиться, и просто плакала — не от горя, не от счастья, а от какого-то другого, не поддающегося определению чувства.

— Всё хорошо, — мягко произнесла врач, деликатно протягивая мне бумажную салфетку. — Многие мамы плачут, когда впервые слышат сердцебиение. Это нормально.

Но мои слезы были не совсем обычными слезами будущей матери. В них была тоска по Алану, который должен был быть здесь, рядом со мной, слушать этот маленький гром внутри моего тела. В них была ярость на несправедливость мира, который отнимает любимых и заставляет нас продолжать жить, собирая себя по кусочкам.

Но в них было и едва осознаваемое, но безмерно сильное чувство защиты и любви к этому крошечному существу, чье сердце так отважно билось внутри меня. Обещание, что я сделаю всё, чтобы он или она никогда не узнали той боли, что испытала я.

— Спасибо, — произнесла я, наконец обретя голос. — Можно… можно мне запись этого сердцебиения? На телефон?

Врач улыбнулась с пониманием.

— Конечно, — она нажала несколько кнопок на аппарате.

Я достала свой новый телефон, и через несколько минут у меня была запись — самая драгоценная аудиозапись, которую я когда-либо делала. Тук-тук-тук… тук-тук-тук… Доказательство того, что жизнь продолжается, что не всё потеряно.

Когда я вернулась в палату, то чувствовала странное спокойствие, почти умиротворение. Завтра меня выпишут, и начнется новая глава моей жизни — не та, о которой я мечтала, не та, которую планировала, но та, которая была мне дана. И я была полна решимости прожить ее наилучшим образом, ради тех, кого потеряла, и ради того, кого еще предстояло обрести.