Глава 5

После почти двух недель, проведенных в больничных стенах, я наконец-то покидала это место. При выписке мой доктор вручил мне увесистую стопку рекомендаций. Бумаги, расписывающие, как жить дальше, когда я сама не до конца понимала, как существовать в этой новой реальности.

Мама ждала меня у выхода, нервно теребя ремешок своей сумочки. Она выглядела уставшей — круги под глазами и новые морщинки в уголках глаз выдавали все эти бессонные ночи, проведенные в тревоге за меня. Но её улыбка была теплой и настоящей.

— Готова вернуться домой, солнышко?

Я поправила лямку сумки на плече и глубоко вздохнула.

— Более чем.

Шаг за порог больницы был похож на погружение в другой мир. Золотистый свет омыл мое лицо, и я невольно закрыла глаза, подставляя кожу ласковым лучам. Странно, как две недели взаперти могут заставить тебя заново влюбиться в такую простую вещь, как солнечный свет.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие свежим, не стерилизованным воздухом. Пахло опавшими листьями, далеким дождем и чем-то сладковатым — может, последними цветами или кондитерской за углом. Запахи жизни, которая продолжала идти своим чередом, несмотря ни на что.

Когда мы тронулись с места, я смотрела в окно на проплывающий мимо город, такой знакомый и в то же время странно чужой, будто я вернулась после долгого путешествия. Два квартала спустя, на светофоре, я повернулась к маме.

— Мам, могу я попросить тебя об одолжении?

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Конечно, дорогая. Что ты хочешь?

Я сглотнула, борясь с внезапно пересохшим горлом.

— Я хочу съездить к Роуз. На кладбище.

Её руки на руле заметно напряглись.

— Элизабет, ты только что выписалась. Может, стоит отдохнуть, набраться сил…

— Мне нужно это, мам, — прервала я её, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я не была на похоронах. Я даже не попрощалась с ней.

Я видела, как её руки напряглись на руле, как сжались губы в тонкую линию. Она боялась, что это посещение вызовет новый шквал эмоций, новую бурю, которая подорвет моё зыбкое восстановление. Она была права, но я не могла этого не сделать.

По пути мы остановились у цветочного магазина — небольшого, но уютного, с ярко-желтой вывеской и россыпью букетов у входа. Цветочное разнообразие ошеломило меня — белоснежные лилии, строгие герберы, игривые ромашки, благородные орхидеи. Я бродила между рядами, ощущая странную тяжесть в груди. Какие цветы любила Роуз? За все наше короткое, но такое интенсивное знакомство, мы ни разу не обсуждали таких простых, земных вещей. И эта мысль вызвала первую острую волну боли, пронзившую грудь.

Мой выбор пал на темно-красные розы. Их бархатные лепестки были густыми, почти черными у основания, словно напитанные самой жизнью. Они не кричали о себе яркостью, как их желтые или розовые собратья. Они были царственными и глубокими — как сама Роуз с ее сложным внутренним миром, с секретами и тайной любовью, с сильным характером, скрытым за маской светской девушки.

Городское кладбище встретило нас гулкой тишиной и ароматом хвойных деревьев. Уже на входе, у поста охраны, моё тело налилось свинцовой тяжестью. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла против сильного течения.

Пожилой охранник, узнав, куда мы направляемся, вызвался проводить нас. Его спина, слегка сгорбленная годами, маячила впереди, а голос, рассказывающий о недавних похоронах, казался далеким эхом сквозь шум в моих ушах. Я механически переставляла ноги, считая шаги, чтобы отвлечься от нарастающей тревоги.

Один, два, три, четыре…

— Да, очень жаль девушку, — заговорил охранник, не оборачиваясь. — Такая красивая, молодая.

Я продолжала считать. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

— Тяжелая судьба у неё, — продолжал он. — Сначала родителей потеряла, теперь сама погибла при таких же обстоятельствах.

Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

— Одни два брата остались из целой семьи. Видел я их — статные, высокие мужчины, горем убитые. Очень жаль.

Картинка возникла перед глазами сама собой. Алан, сломленный горем, в черном костюме, с потухшим взглядом, который больше не загорится тем опасным огнем, что так манил меня. Я прикусила губу до боли, чтобы не закричать, не расплакаться прямо здесь.

Сорок пять, сорок шесть…

Мы прошли еще немного, и охранник остановился, указывая рукой.

— Вон там, метров тридцать дальше. Видите, где все цветы?

И действительно, даже с расстояния было видно, что одна из могил буквально утопает в цветах — будто каждый день сюда приезжал грузовик и высыпал все эти букеты прямо на свежий холм.

— Я подожду здесь, милая, — тихо сказала мама, сжимая мою руку. — Иди, но не торопись.

Я шла, и с каждым шагом ноги становились тяжелее, словно на них навешивали по лишнему килограмму. Боясь, что просто не дойду, я заставила себя двигаться быстрее, почти бегом, пока не оказалась прямо перед ней.

Могила Роуз Бейтман.

Памятник был выполнен в виде ангела с опущенными крыльями. Не плачущего, но задумчивого, с лицом, обращенным к небу. У его подножия на гранитной плите была выгравирована надпись: “Любимой дочери и сестре. Там, где бы ты ни была, мы всегда с тобой”.

Я опустилась на колени, не обращая внимания на влажную от утренней росы землю, пропитывающую мои джинсы. Слезы, сдерживаемые все это время, хлынули неудержимым потоком, затуманивая зрение и оставляя соленые дорожки на щеках.

— Привет, Роуз, — прошептала я, кладя розы поверх горы других цветов. — Прости, что не пришла раньше.

Я провела пальцами по холодному граниту, по выгравированным буквам её имени, по датам, обрамляющим её слишком короткую жизнь.

— Я не могу поверить, что тебя больше нет, — продолжила я, задыхаясь от слез. — Что ты здесь, под этой землей… Это неправильно, Роуз. Так не должно было быть.

Ветер шевелил лепестки цветов и играл моими волосами, разнося мои слова по кладбищенской тишине.

— Роуз, я беременна. Представляешь? Ты… станешь тетей.

На этих словах меня накрыло новой волной горя — такой сильной, что я согнулась пополам, обхватывая себя руками, будто пытаясь удержать душу, которая рвалась из тела от боли.

Я не заметила, как мама оказалась рядом, обнимая меня за плечи, шепча что-то успокаивающее в волосы. Она прижала меня к себе с такой силой, словно боялась, что если отпустит, то потеряет и меня тоже.

— Тише, солнышко, тише, — повторяла она, гладя меня по спине. — Нельзя так нервничать, подумай о ребенке.

Ребенок. Крошечное сердце, бьющееся внутри меня с такой отвагой, выносливее своей матери.

Я сделала глубокий, рваный вдох и медленно выпрямилась, вытирая мокрое от слез лицо. Мама протянула мне бутылку воды, и я сделала несколько глотков, чувствуя, как холодная жидкость смывает горечь с горла.

— Нам пора, дорогая, — мягко сказала она. — Ты должна отдохнуть.

Я кивнула, бросая последний взгляд на могилу Роуз, на ангела, хранящего её вечный покой, на мои темно-красные розы среди моря других цветов.

— Прощай, Роуз, — прошептала я. — Я буду приходить. Обещаю.

Уходя с кладбища, я чувствовала себя полностью опустошенной, будто все жизненные соки вытекли из меня вместе со слезами. Мир вокруг словно потускнел. Теперь улицы казались серыми, солнце больше не грело, а в груди разлилась тяжелая, вязкая тоска.

Мы молча ехали домой, каждая в своих мыслях. Я смотрела в окно на проплывающий мимо город, на людей, спешащих по своим делам, и думала о том, как странно устроена жизнь — для кого-то она останавливается навсегда, а для остальных продолжает идти, будто ничего не случилось.

— Мама, — наконец прервала я молчание. — Как мне жить дальше?

Она бросила на меня быстрый взгляд, полный той материнской мудрости, которая всегда знает ответы на самые сложные вопросы.

— День за днем, солнышко, — тихо ответила она. — Просто день за днем.

Домашние стены встретили меня знакомым ароматом маминых духов и лавандового саше, которое она всегда раскладывала в шкафах. Я провела рукой по деревянным перилам, поднимаясь по лестнице в свою старую комнату — маленькое святилище моей жизни, где каждый сантиметр пространства дышал воспоминаниями о беззаботных днях.

Ноутбук, одежда и часть моих вещей остались в общежитии, но я не спешила за ними возвращаться. Мысль о суетливых коридорах студенческого корпуса, о любопытных взглядах и неизбежных расспросах вызывала почти физическую тошноту.

За ужином мама хлопотала вокруг меня, словно я была хрустальной вазой, готовой разбиться от малейшего прикосновения. Она запретила мне помогать с приготовлением, настояв на том, чтобы я просто отдыхала.

На кухне мы сидели друг напротив друга, разделенные не только дубовым столом, но и тяжелым молчанием. Фарфоровые тарелки с цветочным орнаментом, которые мама доставала только по особым случаям, сейчас казались неуместно праздничными. Звон вилок о посуду разрезал тишину, становясь почти невыносимым. Я механически отправляла в рот кусок за куском запеканки, не ощущая вкуса, а лишь выполняя необходимую функцию для поддержания жизни.

Наконец, я решилась нарушить это гнетущее молчание.

— Мам, — мой голос прозвучал неожиданно хрипло, — ты что-нибудь знаешь об аварии? О том, что случилось?

Вилка в маминой руке на мгновение замерла над тарелкой. Я заметила, как на секунду сжались ее губы, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Расследование всё еще ведется, милая, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Полиция работает, но пока никаких окончательных выводов нет.

— А что с тем парнем, который был за рулем? — продолжила я, ощущая странное желание докопаться до истины.

— Насколько я знаю, он всё еще в больнице, — ее взгляд скользнул в свою тарелку. — Лиззи, поверь, мне правда больше ничего не известно.

Я думала о том, что не могу поверить в простое стечение обстоятельств. В моей голове не укладывалось, что авария была лишь жестокой шуткой судьбы, случайным совпадением обстоятельств.

Мне нужен был виноватый. Кто-то, на кого можно направить весь тот ураган боли, злости и отчаяния, что бушевал внутри. Возможно, это было малодушно, но обвинить кого-то казалось проще, чем принять бессмысленность произошедшего.

Я знала, что могла бы позвонить Алану или Брендону. Они наверняка были в курсе подробностей расследования — у семьи Бейтман хватало связей и влияния. Но каждый раз, когда я думала о том, чтобы набрать номер Алана, горло перехватывало, а пальцы начинали дрожать.

Я боялась быть отвергнутой еще раз — особенно теперь, когда внутри меня росла часть его самого.

Утро встретило меня волной тошноты, подкатившей к горлу с предательской внезапностью. Я едва успела добежать до ванной, прежде чем желудок вывернуло наизнанку. Стоя на коленях перед унитазом, я тяжело дышала, ощущая противный привкус желчи во рту.

Ирония судьбы — такая сильная тошнота сопровождалась таким же сильным голодом. После душа я спустилась на кухню, где нашла остатки вчерашней запеканки. Разогрев щедрую порцию, я с удивлением обнаружила, что мой аппетит вернулся с удвоенной силой, словно утренняя тошнота была лишь прелюдией к настоящему голоду.

Мама уже ушла на работу. Ее отпуск по уходу за мной закончился, и теперь больница снова забрала ее в свой стерильный мир.

***

После завтрака стены дома стали казаться слишком тесными. Я чувствовала, как воздух становится густым и тяжелым, как комната словно сужается вокруг меня. Импульсивное решение выйти на прогулку показалось единственно правильным — врач ведь говорил, что движение полезно. Оно помогает не только телу, но и душе.

Я накинула свое любимое пальто, купленное еще той осенью, и нащупав в шкафу старый зонт с деревянной ручкой, я вышла навстречу моросящему октябрьскому дождю.

Свежий воздух ударил в лицо, заставив на мгновение закрыть глаза от удовольствия. Я решила дойти до небольшого сквера в паре кварталов от дома. Маленький оазис зелени среди городской застройки мог принести хотя бы временное успокоение.

Свернув за угол на перекрестке, я услышала визг тормозов позади себя. Прежде чем я успела обернуться, чьи-то сильные руки схватили меня, зажимая рот ладонью. Сердце подскочило к горлу, адреналин хлынул в кровь, а мир вокруг словно замедлился. В панике я пыталась вырваться, но мое тело, еще ослабленное больничным пребыванием, не могло сопротивляться напору нападавшего.

Меня буквально швырнули на заднее сиденье черного минивэна с тонированными стеклами. Дверь захлопнулась с тяжелым лязгом, отрезая меня от внешнего мира и шансов на спасение. В салоне пахло кожей, дорогим одеколоном и страхом — моим собственным страхом, который, казалось, материализовался в воздухе.

В полумраке машины я пыталась разглядеть своих похитителей, судорожно соображая, кричать ли, драться ли, или просто замереть в надежде, что это какая-то ужасная ошибка.

Подняв глаза, я встретилась взглядом с Ричардом Блэквудом, сидящим в дальнем углу автомобиля.

— Здравствуй, Элизабет. Поговорим?