Глава 15

— Авантюра, но рисковать стоило, — Алексей удобно расположился на санях — зимник уже был накатан. Хоть конец ноября, но по юлианскому календарю, а по григорианскому, по которому жили с 1918 года, так первая неделя декабря заканчивается.

Торопецкий купчишка Фома Никифоров отправил небольшой обоз из пяти саней в Старицкий Успенский монастырь — вот такая подвернулась для Алексея оказия. Вместе с ним ехал Никита Огнев, который был знаком с архимандритом Иоакимом, и был уверен, что тот держит сторону царевича Алексея, и списывается с главой Петербургского Адмиралтейства Кикиным. И тут в голове щелкнула память — в прочитанной когда-то книге описывалась чудовищная казнь Кикина на колесе, которой его подвергнул Петр Алексеевич. Столь же жестоко был казнен дядя царевича Абрам Лопухин, но самую жуткую смерть принял майор Глебов, который сожительствовал с монашкой. И дело в том, что той инокиней была мать царевича, отвергнутая царем его первая жена. Тогда под топор пошли множество церковников, уличенных розыском в «государевых преступлениях».

К сожалению, как Алексей не напрягал память, но вспомнить их имена так и не смог. Несомненно — заговор в пользу Алексея был, и очень серьезный, причем некоторые церковные иерархи играли в нем чуть ли не основные роли. Да оно и понятно — пост патриарха Петр Алексеевич упразднил, назначив местоблюстителя. Саму церковь всячески под себя подминал, превращая священников в чиновников, Синод потому учредил. Секуляризацию, правда, не стал проводить, понимая, что встретит ожесточенное сопротивление, но под свой контроль монастырские владения поставил, стараясь лишить православных иерархов финансовой независимости.

Возницы были не обычные, которых торопецкий купец брал с собою в дорогу. В них вошел весь первый десяток телохранителей, оружие везли с собой, благо хватало на каждого пистолей или фузей. Да и ножей было по нескольку — орудовали ими в этом мире как спецназовцы в той, а может и лучше. Многих ухваток, какие можно использовать в схватке Алексей просто не знал, а потому не сомневался, что если пойдет резня, то любому противнику мало не покажется.

Сам царевич являлся «купецким приказчиком», как и капитан — в образ пришлось входить пару суток в Торопце, даже день помогать торговать в лавке настоящему продавцу. И только тут Алексей осознал, как ведутся продажи, когда целью является желание сбыть неликвидный товар покупателю по пристойной цене. И как уходят от налогов, а ведь здесь фискальная служба была намного более дотошной, чем в его мире, старательно добиваясь, чтобы у верноподданных в карманах было как можно меньше денег.

Сам город, расположенный в болотно-озерном краю понравился — пара тысяч жителей, было трудно представить, как двадцать лет тому назад в него буквально вбили на постой пять стрелецких полков. От жизни в таком захолустье озверели сами стрельцы, не поучавшие положенных им денег и кормовых. В каждый двор поселялось полторы сотни стрельцов, от житья с которыми взвыли хозяева. Кормовых денег в размере десяти алтынов и четыре деньги едва хватало на две недели — дороговизна была страшенная.

После долгой службы в Азове стрельцов отправили прямо сюда, им запретили приходить в Москву, хотя это было вопреки правилам и сложившимся традициям. Ведь находились на службе год, после которого служивые распускались по слободам для отдыха и «прокормления». А тут на целых три года растянулась их служба — гибли при осаде Азова, терпели лишения в походе, умирали от болезней, падали без сил, когда волокли струги по Донну против течения, и в конце их загнали в Торопец, как в тюрьму, лишив денег и пропитания, отказавшись заменить несчастным одежду.

Так что, если разобраться в этом деле спокойно, то царь и его сановники сделали все от себя возможное, чтобы мятеж обязательно произошел. Для чего всячески провоцировали и утесняли стрельцов — а ведь до окончания Великого Поста 1698 года они лишь униженно просили выдать им все положенное. Но чаша терпения понемногу переполнилась, и долго сдерживаемый гнев выплеснулся наружу.

И восстало не четыре полка — Федора Колзакова, Ивана Черного, Афанасия Чубарова и Тихона Гунтертмарка, как было описано в романе Алексея Толстого, а пять — на постое находились и две сотни из сводного полка Головина — всех вместе примерно две с половиной тысячи стрельцов. Мятежники дошли до Ново-Иерусалимского монастыря, где были встречены «потешными» гвардейцами, солдатами Бутырского и Лефортовского полков, дворянской конницей, которую смогли ополчить. И при тройном перевесе в силах, да еще имея 25 пушек — правительственные войска целый час не могли сломить сопротивление стрельцов, у которых было ничтожное количество пороха. Потеряв убитыми и раненными более шести десятков человек, оставшись без пороха, фактически обезоруженные и морально сломленные поражением, стрельцы стали разбегаться — их ловили и связывали.

И начался сыск — 56 «пущих заводчика» повешены, семь десятков отправлены в Преображенский Приказ под пытки, полторы сотни нещадно выдраны кнутом. А почти две тысячи сдавшихся стрельцов отправлены в тюрьмы по дальним гарнизонам, городам и монастырям, где умирали десятками от голода и жестокого обращения.

В августе Петр вернулся из-за границы и показал недовольство — царь считал, что со стрельцами обошлись «милосердно». В Преображенское начали свозить оставшихся в живых мятежников — несчастных набралось свыше тысячи семисот человек. Их распределяли по 14-ти «застенкам» Преображенского — палачи пытали свои жертвы круглосуточно, при свете факелов. Сам царь проводил дознание, зачастую применяя раскаленное железо и собственноручно умучивая бедолаг. Одновременно измывались и жестоко пытали стрелецких женок — крича от боли, они давали показания на мужей, но это их не спасало. Били и терзали стрельчих нещадно, и не один десяток женщин умерли от жестоких истязаний.

В конце сентября на Красной площади начались массовые казни, которые продолжались весь октябрь. Они обставлялись торжественно — сам царь готовил сей мрачный ритуал. Палачами на этом празднике «смерти» сделал бояр и собственных приближенных — те не столько казнили свои жертвы, сколько мучали — многим приходилось полдесятка раз бить лезвием секиры, и все не могли попасть по шее. Стрельцы криком умоляли таких мучителей добить их из милосердия.

Но больше всего досталось тем, кого оговорили под пытками — их колесовали, раздробив ноги и руки и оставив лежать. Эти стрельцы умирали больше суток, не в силах кричать от боли, они только жалобно стонали, и их хрипение слышало ночью многие горожане.

Всего казнили в центре Москвы свыше одной тысячи мятежников, причем многих самыми изуверскими способами. Еще шесть сотен выдрали кнутом без всякой жалости, клеймили, выдрали языки раскаленными клещами — то было «милосердие». Почти две сотни стрельцов повесили перед стенами Новодевичьего монастыря, перед окнами кельи, в которой заточили царевну Софьи, которая померла через пять лет.

Петр Алексеевич на все эти казни взирал каждый раз с удобного креслица — устал «надежа-государь», ведь пытал многих сам, а пятерым отсек головы, показав возросшее умение «царя-плотника»…

— Характерно, что кровавые труды моего «папеньки» и его патологическую жестокость всегда оправдывали — тяжелое детство у ребенка, всегда в трудах и заботах, пьянках и казнях. Зато какую державу на славу отгрохал, какую столицу, есть чем гордиться!

Алексей Петрович хмыкнул, размышляя вслух сам с собою, благо его никто не мог подслушать.

— И мало кто задавался вопросом — что цена этому разорение страны, введение крепостного рабства на долгих полтора века, и вырытая им пропасть глубочайшей вражды между дворянством и всем остальным народом, которая в конечном итоге и привела к революции и гражданской войне. И потомки рабовладельцев хлебнули чашку дерьма, что заслужили их предки — князья водители такси в Париже, графини дешевые проститутки. Это те, кто сбежать успел — остальных под нож пустили. Бумерангом вернулись народные беды, ими устроенные. А началось все со стрелецкой казни!

Царевич задумался, подняв воротник тулупа — стало намного теплее, сытые лошадки шли ходко, волоча тяжело нагруженные сани. Вдали показались стены Старицка — конечной цели путешествия.

— Пока время не упущено, нужно сделать все возможное и невозможное тоже, чтобы засыпать трещину. Если она разрастется и превратится в пропасть, тогда ее не перепрыгнешь, история просто повторится…