Глава 6

У Бориса и Глеба звонили к вечерне. Старая княгиня Феофания Ростиславна, шепотом кряхтя, впереди ключника выбралась из низкой двери погреба, больше похожей на лаз, разогнулась и остановилась, прислушиваясь. Солнце заливало княжий двор в светлом граде Плечееве над широкой Окой, серебрился лемех на высокой кровле теремов, тень ветвей играла на резьбе, кусочки золотистой слюды в высоких оконцах подмигивали.

Феофания вслушивалась в волны призывного звона и глубоко дышала – церковный звон очищает белый свет, гонит прочь все недоброе, и в такие мгновения ей казалось, что воздух ощутимо свежеет. При том же она привычно выискивала строгим глазом, нет ли где в хозяйстве какого непорядка. Сорок с лишним лет она владычествовала в городе Плечееве. Давно умер ее сын, князь Глеб, и его жена, княгиня Агрифина. Двоих их сыновей с детства растила бабка Феофания, и ее они называли матушкой. Теперь они уже – взрослые мужчины… но оттого не меньше, а то и больше у гордой властной бабки о них болело сердце.

На высокое крыльцо терема выкатились две немолодые боярыни, Лексана и ее золовка Вивея, – собрались к вечерне, обе нарядные, в ярких цветных вершниках33, на очельях блестят серебряные дробницы и ряски34. Вслед за боярынями сошел младший внук княгини, девятнадцатилетний князь Всеволод. Княгиня подавила вздох: по старой привычке все искала рядом второго внука, старшего, Романа… Пустота на его месте ощущалась так явственно, будто сама была живым, зримым существом, и существо это все время трогало душу холодными пальцами. Когда же теперь они его увидят?

О злополучной битве под Ждибором в Плечееве знали – сам Ярослав владимирский прислал горькие вести о гибели Юрия неревского и пленении Романа. Посланцы от него утешали сраженную Феофанию: то, что Роман в полоне, уже счастье и милость Господня, его было сочли убитым. В первые же дни боярин Иерофей, бывший кормилец обоих молодых князей, оправился во Вронск, но князь Святослав Давидович отказался даже допустить его в город – выслал через отроков приказ отправляться восвояси и ждать, какова будет его воля. В то время Святослав был еще зол на Романа, не позволившего завершить разгром, не знал, выживет ли тот, и обсуждать его будущую участь не желал. С тех пор в Плечееве ждали, горевали, творили панихиды по убитым.

От грустных мыслей княгиню отвлек шум у ворот: стук копыт и голоса отроков.

– Куда? Стоять! – грозно окликнул кого-то Лобырь, десятский. – Куда раскатился?

– Дай вам Бог добра, братья! – ответил ему незнакомый юношеский голос. – К госпоже княгине я с вестью.

– Откуда весть? – В низком, суровом голосе Лобыря послышалась тревога. – От кого?

– От господина нашего, князя Романа плечеевского.

У ворот взмыл дружный возглас – облегчения сбывшихся ожиданий, радости и опаски. Феофания вздрогнула возле лаза в погреб, чуть не кинулась к воротам, но опомнилась. За шестьдесят лет в ней прочно укоренилась привычка держать себя в руках и соблюдать достоинство. Суетиться и являть чужим глазам волнение для нее было так же невозможно, как бегать на четвереньках.

– Коня давай сюда! – велел Лобырь.

Княгиня сделала пару шагов вперед, чтобы лучше видеть. Из толпы княжеских отроков у ворот показался незнакомец – совсем молодой, на вид лет семнадцати. Огляделся, бросил лишь взгляд на замерших на крыльце нарядных боярынь – и направился в дальний угол двора, прямо к Феофании.

Подойдя, низко поклонился старухе в простом сером навершнике и синем платке поверх повоя: занимаясь хозяйством, Феофания одевалась немарко.

– Здорова будь, госпожа княгиня! Внук твой старший, Роман плечеевский, кланяется тебе и здоровья желает!

– Ты кто такой? – в изумлении спросила Феофания.

– Слуга я князя Романа, а звать меня Богдалец.

– Нету у внука моего таких слуг! – нахмурилась княгиня. – Я тебя не знаю!

Это она-то, знающая чуть ли не все плечеевское население и уж тем более дружину и челядь княжьего двора!

– Недавно я князю служу, уже по дороге на Ждиборь к нему пристал.

– А меня как узнал?

Княгиня с недоверием вглядывалась в юное лицо. Простые черты, светлые волосы, голубые глаза, легкая щетинка над верхней губой и на подбородке. Обычное лицо, не красавец и не урод, взгляду зацепиться не за что. В любой толпе таких не счесть, только светло-русые волосы красивыми волнами спускаются на лоб и падают на плечи. Но чувствовалась в отроке некая сила – бесхитростное смирение без раболепства и при том уверенность в своем пути, что сразу внушало доверие, если не уважение.

– Как же тебя не узнать, госпожа княгиня, – просто ответил Богдалец, – ты же среди всех жен – орлица среди мелких пташечек. Дозволишь весть передать?

Феофания огляделась. Боярыни так и замерли на ступеньках, наполовину спустившись с крыльца, а вокруг нее и вестника толпились челядь и отроки. Впереди всех стоял Всеволод – светло-карие глаза распахнуты, свежий рот приоткрыт от напряженного ожидания.

– Погоди. – Княгиня властно двинула рукой, приказывая освободить дорогу. – Сейчас в палаты тебя проведут – там и передашь твои вести.

Колокольный звон у Бориса и Глеба стих, но с княжьего двора на службу никто не пошел. Больше того: кое-кто из бояр и разного прочего люда, уже в церкви прослышав, что к княгине явился гонец от князя, прибежали в престольную палату. Народу набивалось все больше: стоял гул, люди вертели головами, подталкивали друг друга, переминались с ноги на ногу и задавали вопросы, на которые ни у кого не было ответа. Да кто же гонец-то, где он? К княгине увели? Знакомых лиц из тех отроков или бояр, кто ушел с Романом, в палате не появилось.

Наконец снова вышла Феофания: в синем нижнем платье, в зеленом навершнике с короткими рукавами, края одежды отделаны черным шелком с золотной вышивкой. С очелья спускались синие шелковые ленты с нашитыми на них серебряными кольцами и колтами с эмалью, покрывало верескового шелка поблескивало в свете косых солнечных лучей. Само небесное светило склонилось к оконцам, чтобы тоже послушать, просунуло в палату свои длинные уши.

Ступая по янтарным полосам света, княгиня прошла к возвышению в конце палаты, где стоял двойной престол резного дерева, и уселась на левую половину. Правая осталась пустой: это было место Романа, и уже десять лет, после смерти отца, Глеба Романовича, молодой князь делил его с бабкой-княгиней. Она сидела там с ним, пока он был ребенком, а она – уверенной зрелой женщиной, и сохранила это место за собой до сих пор.

Заняв свое место, княгиня выпрямилась и сложила на коленях украшенные самоцветными перстнями морщинистые руки. Лобырь снова подвел к ней Богдальца. Под сотнями взглядов отрок держался так же скромно и невозмутимо: отвесил почтительный поклон и стал ждать разрешения говорить.

– Так ты, отроче, от господина нашего, князя Романа, с вестями прибыл? – начала Феофания.

Голос ее звучал ровно, морщинистое лицо было величаво, и никто не видел, как холодная рука тревоги стискивает сердце. Романа она любила больше всех: сама же воспитала и видела в нем надежду рода плечеевских князей-Рюриковичей. Что ей сейчас предстоит услышать? Не скончался ли он от ран? Не совершил ли Святослав вронский над ним какого лиха? От этих мыслей у нее дрожали руки, пока она одевалась.

– Истинно так, госпожа. – Богдалец еще раз поклонился. – Прислал меня к тебе господин Роман. Приказал передать: божьей волею попал он в полон на поле битвы и теперь у князя вронского, Святослава Давидовича, пребывает.

– Как здоровье его? Был ранен?

– С конем убитым упал, конь его придавил, руку повредил. Еще две раны у него от стрел, да ребра помяты, да голову сильно ушиб. Но теперь оправился, уже почти здоров. Сама княгиня Варвара и дочери ее о нем заботятся.

– Бог ее спаси… – пробормотала Феофания. – И что… долго ли господину нашему в полоне пребывать? Чего Святослав хочет – выкупа?

– Святослав господина нашего отпустить готов. Да только есть у него условие некое…

– Условие? – Княгиня нахмурилась и подалась вперед.

Кто-то ставит условия ее внуку – да как посмел! Но тут она вспомнила: сила сейчас за Святославом вронским, а не за Романом плечеевским.

Вестник спокойно ждал, пока она успокоится. Но вот княгиня знаком велела ему продолжать.

– Желает Святослав, чтобы господин наш Роман больше никогда в пределы его с мечом не являлся.

– Клятвы крестной требует?

– Нет, госпожа. Породниться хочет. У него, у Святослава, четыре дочери еще в девицах. Вот и желает выдать одну за господина нашего.

– Не бывать этому! – сорвалась Феофания и ударила по подлокотнику престола. – Чтобы Святослава вронского девка у меня в дому водворилась! Не допущу!

– Вот еще беда! – не удержался и Всеволод. – Да что же у него за дочери, если он вместо выкупа хочет от одной избавиться!

– Девка та будет его руку держать, а нашей земле вредить! – сурово сказала Феофания. – К стремени рязанскому хотят сызнова князей плечеевских приковать.

– Коли так, лучше с лешим породниться, чем со Святославом!

Всеволод сильно тревожился о старшем брате; старался не подавать вида, но скрывать что-либо он не умел, все душевные движения сразу отражались на лице. За недолгие мгновения его чувства менялись не раз: облегчение – брат жив; огорчение – брат в плену; радость – поправляется; негодование – нынешнего пленника хотят опутать нерушимыми узами венца на всю жизнь!

– Таково его условие, – смиренно, однако уверенно ответил отрок-вестник сразу бабке и внуку. – А нет – тогда, говорит, пусть господин наш в иноки постригается. Уж очень он много урона рати рязанской и вронской нанес, когда с засадным полком на них выскочил. Кабы не он – Ярослав владимирский и сам бы, пожалуй, голову с поля не унес. Не хочет Святослав такого сокола на волю пустить, ничем не связав, и Глеб рязанский его в том поддерживает. Или, говорят, под венец, или под куколь.

– В иноки… – Феофания прикусила вдруг задрожавшую губу.

Охнул Всеволод, в палате вновь поднялся гул. Мужчины заспорили, на лицах женщин появилось оживление – какая женка не оживится при вести о чьей-то свадьбе? Роман, хоть и был молод, из отроков вышел, и весь Плечеев давно ожидал его женитьбы и продления рода своих князей. Но властная Феофания никак не могла решиться женить внука. Порой, если боярыни досаждали ей расспросами, принималась перебирать невест в княжеских домах, но никакую не находила годной. Сам же Роман, хоть и знал, что ему давно пора вести в дом жену, не настаивал, понимая, что молодой хозяйке трудно будет ужиться со старой, пока Феофания довольно бодра, чтобы не желать уступить власть. В сторону княжьих семейств Рязани и Вронска Феофания и вовсе не глядела.

Княгиня молчала, лишь раз бросила беглый взгляд на ошарашенного новой угрозой младшего внука. Обладая твердым нравом, даже скорее мужским, чем женским, она рано вырвалась из-под власти собственного отца, с самого начала забрала в руки мужа, хоть он и был старше ее на пятнадцать лет, верховодила им и более сорока лет чувствовала себя полновластной хозяйкой и Плечеева, и своей доли. Рано потеряв сына, вырастила двоих внуков удалыми молодцами; думала и решала сама, но на внуков полагалась, как на свои руки, наделенные богатырской силой. И вот одна из этих рук у нее отнята – правая.

В иноки… Если Роман не вернется, его бабка будет чувствовать себя однорукой калекой. Сердце затрепетало и облилось холодом. Князья очень редко гибнут в ратном поле, и, отправляя Романа на войну, она боялась за добрую славу внука, но не за его жизнь. Сделайся он, волею Святослава вронского, каким-нибудь иноком Родопианом – для плечеевского стола он будет все равно что мертв. Во цвете лет… сыновей не оставив… В груди на месте сердца ширилась холодная дыра, руки задрожали, и Феофания крепче стиснула подлокотники, чтобы это скрыть.

– А к чему сам-то господин наш склоняется? – задал вопрос боярин Иерофей, мужчина лет пятидесяти пяти; его длинная борода почти побелела, только по краям, под щеками, еще виднелись темные полосы.

При этом боярин опасливо косился на молчащую княгиню, как бы не разгневать, но положение кормильца обоих молодых князей давало ему право вмешаться.

– Господин наш говорит: судьбу мою вручаю госпоже моей, княгине Феофании, на ее мудрость полагаюсь и волю ее исполню. – Богдалец поклонился, передавая тем самым покорность своего владыки.

Лицо старой княгини смягчилось: ей было приятно, что внук, отмеченный ратной доблестью, при всем народе передает в ее руки свою дальнейшую судьбу. Но тут же вновь нахмурилась: уж очень трудный выбор ей предстоял.

С высоты престола княгиня окинула взглядом лица. Все в палате смотрели на нее с ожиданием, и она ясно видела: от нее ждут только одного решения. Да где же видано, чтобы молодой князь, ясный сокол, сидя на престоле отца и деда, отверг женитьбу на равной ему невесте и пошел в иноки?

Скосив глаза, княгиня встретила взгляд Всеволода. Он осознал выбор, и, как знакомую наизусть Псалтирь, бабка читала его опасение: неужели ее решение отнимет у него любимого брата? О том, что он сам, постригись Роман в иноки, сделается плечеевским князем, Всеволоду сейчас на ум не всходило. Княгиня хорошо знала своих внуков: почитая ее, они любили друг друга больше всего на свете.

– Благодарю тебя, отроче, что волю господина нашего передал. – Феофания поднялась на ноги. – Буду молиться за здравие князя Романа и просить у господа наставления.

Сойдя со ступенек, она величаво направилась на крыльцо, к внешней лестнице в терем. Боярыни торопливо растворяли перед нею резные двери с раскрашенными сиринами среди ветвей и цветов. Феофания уже знала, к чему ее подталкивают, но не могла одолеть свою гордость и у всех на глазах склониться перед навязанной чужой волей.