Глава 7

Узнав от Мамышихи, что Апракса в церкви виделась с Романом и даже говорила с ним, княгиня Варвара встревожилась: ох, сейчас по городу толки досужие пойдут. Но напрасно: казалось, кроме самой Мамышихи, никто ничего не заметил. Богдалец же, и без того не склонный болтать лишнего, на другой день покинул Вронск: по просьбе Романа Святослав отпустил его в Плечеев, передать вести Феофании.

Встреча та имела и другие следствия. Переговорив с Романом, Святослав понял: тот испрашивает разрешения бабки из почтительности, но для себя уже дело решил. В день отъезда Богдальца Святослав переселил Романа в терем, где ему прислуживала челядь, и дальше обращался с ним не как с пленником, а как с гостем. Роман не давал слова – не пытаться бежать, – но Святослав в глазах его прочел намерение заключить мир более прочный и окончательный и даже о таком слове не просил. Да и слаб Роман пока был для побега, заметно хромал и не совсем ловко действовал левой рукой.

Теперь Роман каждый день виделся с семьей Святослава: в церкви, за столом. Мария поначалу так испугалась уже почти решенной свадьбы, что несколько дней не выходила из горниц, но, наслушавшись болтовни младших сестер, вышла посмотреть на жениха. Святослав не без умысла подарил Роману новый цветной кафтан, и две младшие дочери вскоре нашли его красавцем, схожим с благоверным князем Борисом, как его на иконах пишут. Эти разговоры растревожили любопытство Марии, и на третий день она величаво сошла из терема в престольную палату. Роман вежливо поклонился ей, но, как ни странно, Мария бросала на него куда больше взглядов украдкой, чем он на нее. За общим столом, где были и вронские бояре, Роман не мог разговаривать с княжескими дочерьми, но Апракса то и дело встречала его взгляд. По глазам видела: он выделяет ее из всех в палате, между ними существует не обговоренное, но само собой возникшее тайное согласие.

– Апракся-то повадилась к обедне ходить, – тайком как-то донесла Марии Мамышиха. – И этот, чернявый ваш князь Борис благоверный, тоже что ни день там ее поджидает. Все на одном месте, за столпом, где и не видать. Она впереди стоит, он позади, и все на нее глаза пялит. А как от службы идти, они словом-другим перекинутся.

– Ох, Марюшенька-душенька! – прыснула Варя-младшая. – Не прошли этому Илье даром погреба глубокие, полюбил-таки он Апраксу-королевичну!

– А и правда, Марюшечка-милушечка! – подхватила Лаля. – Ты спроси батюшку: может, он Апраксю отдаст, а ты с нами останешься!

– Спрошу… – ответила было Мария, но нахмурилась.

За эти дни она разглядела Романа: он был не так стар, не так болен, не так дурен, как ей представлялось, пока он лежал в порубе. По годам не совсем ровня ей, старше, но в отцы не годится, как у других бывало. Волосы и борода не черные, а темно-русые, и зря бабы лгали, будто на половчина похож. Столом отцовским уже владеет, дожидаться не придется. Родятся у него сыновья и тоже стол получат – может, плечеевский, может, еще какой. Поначалу Мария было с надеждой подумала, что Апракса согласится ее заменить, но тут же явилось возмущение: а что это меньшая сестра вперед большей хочет жениха хорошего ухватить? Эта перемена мысли самой Марии показалась такой чудной, что высказать ее вслух она не решилась.

На Тихона Утешителя35 от городских ворот передали: прибыл плечеевский боярин Иерофей с отроками. Новость эта мгновенно взбудоражила весь город, весь княжий двор; Роман переменился в лице, хотя постарался сохранить невозмутимость. Старый кормилец был дорог ему сам по себе – отца, князя Глеба, он помнил еле-еле, и Иерофей давал ему мужское воспитание. Но сейчас старый боярин был поистине вестником судьбы, воли божьей. Под венец решила благословить старшего внука непреклонная Феофания или под куколь? За прошедшие дни Роман утвердился в собственном решении и даже готов был пойти наперекор бабке, но все же лучше было сохранить согласие с нею.

В этот раз боярин был пропущен в город беспрепятственно, отроки Святослава проводили его к господину. Святослав сидел на престоле, по левую руку от него выстроились нарядные женщины – Варвара со всеми четырьмя дочерьми, по правую – Роман и кое-кто из здешних бояр. Дочери не простили бы отцу, если бы он не позволил им увидеть плечеевского боярина и послушать, как пойдет разговор. Введенный в престольную палату, Иерофей сразу увидел их, словно яркие райские цветы: Варвара в платье брусничного шелка, две старшие дочери – в красном разных оттенков, две младшие – в желтом и розовом. Очелья расшиты золочеными дробницами с тисненым узором, с самоцветными камешками. Золотое и серебряное шитье, жемчуг, самоцветы, эмалевые ряски так блестели при солнечном свете, обрамляя румяные лица, что больно глазам. Только ими можно было бы любоваться весь день. Иерофей окинул женщин жадным взглядом, выбрал двух самых взрослых девушек и бегло осмотрел их. Он пока не знал, где какая, но понимал: одна из них – будущая госпожа земли Плечеевской. Взгляд его привлекла Мария: чуть ниже ростом, чем Апракса, та была как драгоценный перстень в золотом ларце, и на лице ее сияло истинно княжеское величие. Такой княгине, пожалуй, Плечеев будет рад.

Лишь после этого Иерофей взглянул на другую сторону престола и увидел Романа. Черты его обмякли от облегчения: князь был по виду здоров и вполне доволен, только опирался на посох.

Пошли приветствия; кланяясь Роману, Иерофей был так взволнован, что тот шагнул навстречу и дал себя обнять.

– Куда вас посадить, гости дорогие, именитые? – с намеком спросил Святослав.

– Куда тебе будет угодно, хозяин ласковый, – с пониманием ответил Иерофей. – А хотелось бы нам сесть под матицу.

Все пять женщин разом сильно вдохнули и переглянулись: это был намек на то, что гости прибыли свататься. Решение судьбы для Романа, которого все ждали, – и сам он тоже.

– Хотите – вот вам матица, садитесь! – Святослав указал на место на длинной скамье, под дубовой потолочной балкой.

– Вот теперь-то у нас дело и выйдет! – с довольным видом ответил Иерофей и сел куда было указано.

Роман чуть улыбнулся с облегчением и бросил взгляд на Апраксу. Она поджала губы, чтобы не улыбнуться тоже, и глубоко вздохнула. Он не пойдет в иноки. Предчувствие судьбы, их общей судьбы, забрезжило в душе, как будто эту судьбу уже держали перед ней караваем на блюде.

От таких намерений гостя незамужним девицам дома полагалось прятаться, но в престольной палате не было бабьего кута, как в избе, и девушки лишь теснее сбились в стайку возле матери. Две младшие тайком подталкивали Марию, чтобы она ненароком не проспала самый важный миг своей жизни.

– Ох, я смотрю, у вас, Святослав Давидович и Варвара Ярополковна, красивый садик цветет, – заговорил Иерофей, поглядывая на девушек. – Один цветочек другого лучше, а некий – всех лучше. Не худо было бы его в другой садик пересадить, чтобы еще краше цвел.

– Что скажешь, Ярополковна? – ласково спросил Святослав, но взгляд его, обращенный на жену, был тверд.

Княгиня Варвара глубоко вздохнула: ей не было нужды притворяться грустной. Она так и не смирилась с необходимостью расстаться с дочерью, отослав ее в Плечеев, но муж принял решение, и приходилось повиноваться.

– Если так вам желается, – она еще раз вздохнула, – если будет на то божья воля, коли наш товар вам нравится, то будем рады отдать, если будете сами рады взять.

– У вас, слышно, есть ярочка, у нас барашек. Не продадите ли?

– У нас ярочка непродажная! – уверенно ответил Святослав. – За серебро не продаем.

– А как же?

– Если за молодца отдать, – Святослав глянул на смущенного этим неизбежным разговором Романа, – то продаем. Жених берет ли?

– Беру, – прочистив горло, ответил Роман.

– Пожалуйте нам дочь вашу Апраксинью, – подхватил Иерофей.

По толпе вронских бояр и отроков пробежал гул удивления. Святослав, Варвара, дочери – все вытаращили глаза.

– Путаете вы что-то, сваты дорогие, – с недоумением ответил Святослав. – Старшая моя дочь в дому – Мария. Ее первой отдаем. Как говорится, задние колеса наперед передних не ездят.

– А мы слыхали, – сказал Иерофей, – что дочь твоя Мария, красоты ненаглядной, благоверная, благочестивая, имеющая страх божий в сердце своем, – желает в иночество вступить и в Троицком монастыре богу послужить. Мы с таким ее желанием не спорим и берем вторую после нее – Апраксинью.

Святослав переглянулся с женой. По толпе опять пробежал ропот – уже понимающий и даже одобрительный. Многие слышали разговоры, что-де старшая Святославна желает лучше в инокини пойти, чем замуж. Князь слегка нахмурился, раздумывая, как поступить. Разговорам о монастыре он не придавал большого веса, зная, что его избалованной матерью и няньками старшей дочери там не место. Но как признать перед людьми, своими и плечеевскими, что это была лишь пустая девичья болтовня?

– И ты, Роман Глебович, возьмешь вторую дочь мою? – с сомнением спросил Святослав. – Ты – старший у своих родителей, тебе старшая невеста полагается.

– Я за честь тебя благодарю, Святослав Давидович, но девицу неволить к замужеству против ее желания не стану. – Роман поклонился. – Если Апраксинья Святославна пойдет за меня, я ее возьму.

– С охотой ли берешь?

– С охотой.

Святослав еще помедлил; со сватами полагается торговаться, но не спорить, навязывая им одну дочь вопреки желанию взять другую, тем более что Мария сама дала повод от нее отказаться.

– И ты, Апраксинья, пойдешь за Романа?

Говоря это, Святослав мельком понадеялся, что Апракса тоже откажется и он своей родительской волей решит дело, как полагается.

– Твоя воля надо мной, батюшка. – От волнения сдавило горло, и Апракса едва сумела произнести эти слова достаточно громко. – Куда хочешь, туда и девай меня.

– Во нрав тебе этот жених?

– Во нрав, батюшка.

– В добрый час! – Дальше сомневаться перед своими боярами и плечеевскими гостями князь не мог.

Святослав кивнул боярыне Евланье. Та вышла вперед, держа в руках полено, и бросила его на пол перед Апраксой:

– Апраксинья Святослава! Тебя просватали за Романа Глебовича!

В ответ Апракса рухнула на колени, склонилась к самому полу, закрыла лицо руками и издала вопль, выражавший горе: то самое, которое всякая невеста переживает при расставании с прежней жизнью.

Ты послушай-ка, кормилец-батюшка,

И родимыя ты моя матушка,

Не сгубляйте красу девичью,

Мало-то я у вас, желанныи,

Пожила, покрасовалася,

Со подруженьками поводилася!

Ты подумал бы, кормилец-батюшка,

Я слуга тебе была и работница,

Я в семье была покорная,

Имя честное не бесславила!

А ты не дал мне, кормилец-батюшка,

С умом-разумом собратися,

Со подружками сверстатися!

Вы за что же так рассердилися,

Рассердилися, распрогневались?..

Отец, Иерофей, бояре слушали с удовольствием: хорошо, когда невеста знает порядок и не испортит обряд неумением излить горе. Под причитания и мольбы передумать боярыня Маланья поднесла на рушнике каравай: Святослав взял его, провел им над головой Апраксы, срезал с него верхнюю горбушку, завернул в другой рушник и передал Иерофею. И Апракса сделалась в родной своей семье «отрезанным ломтем», судьба ее теперь была в руках плечеевского княжьего рода. Женщины подняли ее, на голову ей накинули большую шелковую паволоку, скрывшую ее почти до самых ног, и увели из палаты. Теперь никто, кроме самых близких, не увидит ее лица до того, как завершатся все свадебные обряды и она возродится как Романова княгиня.

Роман провожал Апраксу глазами, когда ее, враз побелевшую как снег, уводили в толпе женщин. Было чувство, что он теряет ее – ту, чей взгляд уже стал наполнять душу радостью при каждой встрече. Напоминал себе, что эта потеря ведет к обретению, к единению и счастью. Но на душе саднило – до единения этого оставалось еще ой как далеко…

– Ну, гости, садитесь-ка за стол! – Святослав одолел ущемление сердца, хлопнул себя по коленям. – За столом-то разговор завсегда лучше пойдет!

***

Хватило дела на весь день: Святослав с Иерофеем обсуждали условия освобождения Романа и его людей, когда быть свадьбе, кому какие дары подносить, что пойдет в приданое. Другие разговоры шли между двумя князьями и боярином-кормильцем наедине, без лишних свидетелей: все-таки князья роднятся, не простые оратаи. Обсудили даже права будущих детей на вронский стол, если у Марии не будет сыновей. Все обговорив, ударили по рукам, зажгли новые свечи перед образами и вместе помолились богу: сватовство с этого часа считалось оконченным, благополучно улаженным. Свадьбе предстояло быть не раньше осени. Спешки в этом деле не полагается: подумают, будто кто-то очень спешит заполучить невесту или жениха, боится, что вторая сторона нарушит слово. Даже если такие опасения и впрямь имелись, выдавать их было бы противно чести. Держать будущего зятя в полоне стало незачем, и договорились, что Роман уедет в Плечеев вместе с Иерофеем и остатками своей дружины, а осенью, к Рождеству Богородицы, туда привезут невесту с приданым.

С этого дня Апраксе нельзя было выходить из дома – даже в церковь. Зато девушки Вронска, боярские дочери, с кем она ходила в девичьих хороводах каждую весну, теперь зачастили к ней. Из терема неслись грустные песни, причитания, жалобы, без которых никак нельзя расставаться невесте с родным домом.

Свою «красоту», то есть вышитый девичий венец, невеста по обычаю отдает младшей сестре. Варя была рада ее получить, только Мария почувствовала себя глупо. Она оказалась вовсе отстранена с этой дороги, пропустила вперед не одну, а двух сестер, а там и Лаля наладится следом. А ей – старшей дочери, любимице всего Вронска, красивой, как греческая царевна, – куда деваться? И впрямь, что ли, в монастырь? «Так тебе, Маришенка-яишенка! – думала Федотовна, помнившая, как та жаловалась. – Сама доброго жениха упустила, теперь в инокини ступай!» Федотовна больше любила Апраксу, всегда готовую поболтать с ней о хозяйстве, чем избалованную старшую княжну.

Княгиня Варвара заново принялась перебирать приданое Апраксы, уже почти готовое, но озабоченность не сходила с ее лица.

– Старуха Феофания тревожит меня, – призналась она мужу, когда тот, шатаясь после «малого запоя», которым сопровождался первый день сватовства, добрался до спальной горницы. – Так-то она на свадьбу нашу согласилась, тут на что хочешь согласишься, лишь бы внучка живым назад получить. А как он воротится домой – как бы не взбрыкнула старая кобыла.

– Я с Романушкой обговорил это дело, – отвечал Святослав. – Он как домой приедет, мне весточку пошлет: мол, все с бабкой сам уладил, не сомневайся. Иерофей намек мне дал, мол, если будет противиться старая коза, ей сами мужи плечеевские в монастырь путь укажут. И верно: коли ты стара, так ступай о душе радей, а чужой молодой век не заедай!

Варвара вздохнула и покачала головой: обещания хороши, да как на деле сложится?

С приездом Иерофея все переменилось: Роман окончательно обрел полную свободу, зато Апракса сделалась пленницей в родном доме. Подруги собирались к ней шить и петь, провожая одну из своей стаи в мужние жены, как на тот свет. Работать ей полагалось, она сидела с распущенными волосами и причитала:

Я в чужих людях, младешенька,

От работушки замаюся,

Я столбом я потихохоньку

От чужих людей наплачуся!

Уж как этим ли чужим людям

Мои слезы сладки кажутся,

Мое горе им – весельицо,

Мне кручина, а им радости!..

Мария среди двух других сестер чувствовала себя не на своем месте. С каждым часом она острее сознавала: это она сейчас должна была сидеть посреди горницы и жаловаться на разлуку с родным домом, якобы нежеланную. Несколько дней назад она и правда думала, что ей готовят участь хуже смерти, но теперь, когда эта участь досталась другой, с каждым часом в душе Марии крепла не радость, а досада, обида и негодование. Она сердилась на всех: на Апраксу, что так ловко перебежала ей дорогу, на мать и отца, которые ей это позволили, на Иерофея, который почему-то попросил для князя Романа Апраксу…

– Откуда он знал-то, что я хотела в инокини идти? – шепотом возмущалась она, когда сестры укладывались спать, а Мамышиха расчесывала ей косу – теперь эта коса, девичья краса, стала ее тяготить. – Как он мог знать? Он ведь во Вронске часа не пробыл, ни с кем из наших не говорил! А прямо с порога – подать мне Апраксинью!

– Да тот отрок ушлый, что при Романе был, сказал ему. – У Мамышихи ответ имелся. – Он ведь давно тут среди челяди терся, разговоры все слушал. Иные и рады ему сами все нести, как на блюде!

– Это кто же?

– Да Федотовна хотя бы. И девки прочие – всякая была рада с таким пригожим отроком поболтать, вот и выболтали все, что слышали.

– Ох, укоротить бы им языки! – Мария нашла новую цель для гнева. – Вот я скажу матушке…

– Тише, моя желанная, Мариюшка-малинушка! – Мамышиха наклонилась сзади к самому ее уху. – Не кручинься, что этот жених не тебе достался. Не прогадала ты.

– Что ты знаешь? – Мария обернулась к ней, пристально взглянула в ласковые глаза.

Огня летом не зажигают, в горнице было полутемно. Светло-голубые глаза Мамышихи из-за огромных зрачков совсем потемнели, и это вдруг испугало Марию.

– Сон мне виделся нехороший, – еле слышным шепотом выдохнула бывшая нянька ей в ухо. – Не будет добра от этой женитьбы. Счастье тебе, что ты дома останешься.

– Вот как…

Мария снова выпрямилась и застыла. Правда ли это? Мамышиха была умелица видеть сны, они всегда сбывались. Мария бы и радовалась, что сама избежала беды, но гнев ее на Апраксу был не так велик, чтобы радоваться горестям сестры.

– Ты умна, Мариичка-кровиночка моя, что за плечеевского идти не хотела, – ворковала над ней Мамышиха. – Вот и дальше будь умницей…

Мария хотела быть умной, но уже к утру тревога победила радость. Пророчить беду сестре на пороге замужества Мария не решилась, но с матерью поделилась, не утерпела. Пока девушки были в горнице с Апраксой, княгиня позвала Мамышиху.

– Что это Маричка мне рассказала – ты вроде сон худой видела? – вполголоса осведомилась она, уведя няньку к себе в спальню.

– Ох, видела, матушка-кормилица, видела!

– И что сулит?

– Горе горькое, матушка. Чужая сторона-то не сытой-медом полита, не чистым шелком увита. Там, в Плечееве, сидит Феофания, медведица лютая, – изведет она нашу кровиночку, со света сгонит. Мариичка-то умна – не хотела идти, а Апраксюшка проста душой: ее позвал удалой молодец, она и пошла. А лучше бы ей под крылышком матушки и дальше жить, вот истинно тебе говорю!

– Ох, зачем я тебя слушаю…

Княгиня поморщилась. У нее у самой не лежало сердце к этому браку: не верилось, что свадьбой можно исцелить давнюю вражду между владимирскими и рязанскими князьями. Случись опять какая беда, раздор – и дочь одного дома, выданная в другой, окажется между молотом и наковальней, слезами горькими умоется, как и обещают предсвадебные причитания.

– Но что же мы тут поделаем? – Княгиня всплеснула руками. – Все сговорено! Пойду я к Давидовичу, расскажу ему – да разве он пойдет с отказным36, станет крест ломать37 из-за бабьего сна? Только на смех меня подымет! Теперь-то откажи мы – огневаем бога: умрет кто-нибудь, или на скотину мор нападет, а то и вся земля наша сгинет! Нельзя отказывать, раз уж со сватами богу помолились! И так худо – и так еще хуже.

Они помолчали. Мамышиха наблюдала тайком, как на лице княгини сгущается туча.

– Одно бы дело нас от беды избавило, – тихо, ненавязчиво подсказала Мамышиха. – Ведь уговорено, что Роман, как в Плечеев воротится и с бабкой своей обсудит, пришлет весть: мол, слажено?

– Да, так. – Варвара не рассказывала об этом Мамышихе, но не удивилась, что через дочерей до нее дошел и этот тайный уговор.

– Ну а коли не пришлет он той вести?

– Не пришлет?

– Нет. Не добьется от старой змиихи согласия истинного… или еще какая беда с ним приключится… На нет и суда нет, осерчает князюшка и сговор порушит. Все наши кровиночки при нас останутся.

– Кабы так, то да. Но как же мы… Это уж не в нашей воле… Только молиться и надеяться…

Они еще помолчали, но княгиня чувствовала, что Мамышиха молчит по-особому, значительно. Они прожили бок о бок много лет, с младенчества Марии; привыкнув находить в Мамышихе толковую советчицу на разные случаи, княгиня привыкла угадывать, когда у той есть что-то на уме.

– Ты знаешь что-то… задумала?

– Есть кое-что, – скромненько ответила Мамышиха. – Еще пока была я малой девчонкой, жила в Валежине у бабки моей… Бабка-то моя была знающей…

– Да, да, я помню! – Давно умершая бабка Мамышихи уже не раз всплывала в рассказах как источник всяческой мудрости.

– Обучала она меня кое-чему. Даже и такому, что… Не хотелось бы греха брать, но коли так уж беда прижучит…

Княгиня еще помолчала. Она поняла, что речь-то, пожалуй, зашла о ворожбе. Она не хотела касаться этого, но речь шла о дочерях.

– Ты сумеешь…

– Попытаюсь, с божьей помощью.

– Что тебе нужно?

– Самая малостью. Добудь, матушка, ключ от подклета, сейчас, пока на ночь там не будет никого. Я и придумаю, как горюшку пособить.

Варвара коротко вздохнула с облегчением. Ей, госпоже дома, не стоило труда получить ключ от подклета, и никто ее не посмеет спросить, зачем ей это ночью. А в этом разве есть какой грех?

Что же будет делать с ключом Мамышиха, княгиня предпочитала вовсе не знать.

***

Федотовна, когда госпожа позвала ее и потребовала ключ от подклета, больше была встревожена, не ищут ли на ней какого нерадения, чтобы подозревать в плутнях кого-то еще. За полночь, в самый глухой и темный час, Мамышиха отперла навесной замок и пробралась в подклет. Затворив за собой дверь, вынула из-за пазухи свечной огарок, выбила искру и зажгла маленький огонек. Прилепив свечу к дощечке, с трудом подняла крышку поруба. Сейчас в нем не было никаких узников, поруб не запирался и не охранялся.

Закрепив крышку бочонком, чтобы та случайно не упала, Мамышиха осторожно стала спускаться. Горящую свечу она несла с собой, но толку от свечи было мало, и нянька осторожно, боязливо нашаривала ступени-выемки в толстом наклонном бревне. С каждой выемкой все гуще смыкались вокруг нее темнота и смрад грязи и гнили; имей она руки свободными, непрестанно крестилась бы, так сильно было жуткое чувство, что погружается она не в яму, а в самую смерть.

Но вот и дно. Встав на земляной пол поруба, Мамышиха огляделась. Глаза попривыкли к темноте, и при свете своего огарка она разглядела стены, кучу соломы в углу – ту, на которой лежал Роман до того, как по приказу Апраксы ему сюда спустили две скамьи и постельник, набитый свежим пухом рогоза.

Больше здесь ничего и не было, только поганое ведро в углу. Мамышиха подошла к соломе, поставила свечу в стороне – чтобы ненароком не поджечь, хотя солома, гнилая и влажная, едва ли загорелась бы.

Поморщившись, Мамышиха вздохнула и стала рыться в этой соломе. Рылась, содрогаясь от запаха гнили, исследуя влажную кучу из конца в конец. Все сильнее хмурилась – неужели напрасно она пустилась в этот тревожный ночной поход?

Но вот пальцы наткнулись на нечто еще более вонючее, и Мамышиха переменилась в лице. Повернулась к свече и расправила свою находку. Глаза ее широко раскрылись, хотя мало кто оценил бы найденное сокровище – грязный обрывок тряпки, измазанный засохшей кровью.

Мамышиха выпрямилась, на ее невыразительном лице явственно проступило довольство. Все не зря. Она заполучила то, за чем пришла – клочок от тех повязок, которые шустрый отрок Богдалец накладывал на раны своего князя в первые дни его заточения...