Глава 6

Ночь в поповской избе прошла довольно спокойно – только Мирофа чуть слышно клекотала во сне, и клекот этот звучал довольно, словно она нашла целую россыпь вкусных зернышек. На заре отец Ираклид отворил дверь избы – огромный петух сидел на заборе и при виде его раскинул крылья, всем видом выражая готовность кинуться в бой. Издал угрожающий клекот, затряс красной бородой…

– Да что там такое? – воскликнула Мирофа, видя, как муж стрелой влетел назад в избу. – Волки?

– А вот выгляни! – предложил отец Ираклид и тут же подумал: не жену ли, вообразившую себя курицей, поджидает этот петух?

Но, когда Мирофа опасливо выглянула с крыльца, никакого чудовища в птичьем облике там не было, только свой, обычный петух кричал в курятнике.

Направляясь в церковь служить праздничную литургию, отец Ираклид тревожно озирался, и не зря: из-за крайней избы высунулась увенчанная красным гребнем огромная голова на рыжей шее, уставилась на него круглым черным глазом. Но показаться адская птица не посмела – вокруг были люди, с удивлением глядевшие, как батюшка крестит пустое место…

После литургии отец Ираклид поспешил домой – идти было недалеко, поповские дворы прилегали к церкви, – закрылся, посадил жену перед собой и принялся вслух читать Псалтырь.

– Внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого… Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня… – читал он, невольно оглядываясь на оконце, не торчит ли за ним петушиная голова, – страх и трепет нашел меня, и ужас объял меня…48

На пустыре уже забили и разделали бычка, загрузили мясо в котлы, а он все читал. Уже привезли бочки с загодя сваренным пивом – тоже из собранных обществом припасов, – запели «Чарочка моя», дед Кондрат, облеченный должностью пивоноса, с повязанным наискось рушником, пустил по кругу большую медную ендову, она же – браты́ня. Начищенная и сияющая, как золотая, подражая солнцу, она шла посолонь: мужики стояли широким кругом, дед Кондрат нес братыню от одного к другому, а бабы, образовав свой круг снаружи мужского, плясали и пели «Чарочку».

Кому чару пить, кому выпивать?

Пить ли чару, выпивать ли чару

Еще Дементию да Аверьянычу,

Н здоровье, на здоровье,

На здоровьицо!

Праздник разгулялся, а батюшки все не было видно. Уже играли вовсю на дальнем конце рожки и свирель, девки принялись водить хороводы, затеяли игры, гоняясь друг за другом.

Кому чару пить, кому выпивать?

Пить ли чару, выпивать ли чару

Еще Радиле да Силованычу,

На здоровье, на здоровье,

На здоровьицо!

Вот могучая тетка Улита, потыкав в котел железными двузубыми вильцами, объявила, что мясо готово.

– Сходил бы ты за батюшкой, Радила! А то даром стынет, мир ждет его!

Отцу Ираклиду полагалось первому выбирать себе кусок, самый большой и хороший, и без него начинать братчину было нельзя. Но и тянуть некуда – захмелевшие мужики уже завели песни, кто-то пошел к девкам плясать, так дойдет и до драк между удальцами из разных деревень, а мясо будет ждать напрасно.

Наконец дьякон, отец Евангел, внял просьбам и вдвоем с дедом Кондратом пошел за батюшкой. Застали того за Псалтирью, но уговорили выйти: без него нельзя Успенскую братчину начинать, две сотни народу ждет! Отец Ираклид вышел вместе с принаряженной, но молчаливой попадьей; на ходу он все время озирался, а Мирофа прикрывала рот краем платка, будто рядом говорили нечто непотребное. Народ при виде попа радостно загомонил, расступился, пропуская его к котлам. Позади челядинка, Пашетка, несла корыто – забирать мясо. Сквозь пеструю толпу отец Ираклид с Мирофой прошли к котлам, где стояла Улита и еще несколько баб, готовых раздавать угощение.

– Благослови нашу трапезу, батюшка! – Старейшины поклонились. – Помяни родителей49.

– Царство Небесное честным родителям! – Отец Ираклид благословил котлы. – Помяни, Господь, дай, Господь, Царство Небесное. Земля пухом, рай Господень.

– Царство небесное! – повторили все вокруг котлов, крестясь.

Улита зачерпнула варева и вылила первый ковш на землю – родителям. Потом поклонилась отцу Ираклиду:

– Выбирай, батюшка, тебе первому!

– Все святые угодники, со мною хлеба кушать! – позвал отец Ираклид. – Бог, Христос, Пресвятая Богородица и все честные родители, с нами хлеба кушать!

Мирофа подошла к котлу, протянула руку, чтобы взять у Улиты железные вильца… Вдруг отец Ираклид схватил ее за локоть и дернул назад; это резкое движение вызвало вокруг недоуменный крик.

– Сгинь! – рявкнул отец Ираклид, быстро крестя воздух над котлом. – Сгинь, пес пернатый! Бог – заступник мой, а тебя ввергнет в преисподнюю земли! Ты – аспид, лев и змий! Сгинь! Удались!

Не сразу люди поняли, что происходит; поначалу подумали, что отец Ираклид снова благословляет котел, но тот явно гнал кого-то прочь. Кого? Улита застыла с раскрытым ртом. Все кругом были свои, все вели себя пристойно. Никто больше не видел и не слышал огромного рыжего петуха с зеленовато-черным хвостом, что растопырил крылья и гневно клекотал, не пуская отца Ираклида к котлу.

– Помилуй меня, Боже! – выкрикивал отец Ираклид. – Враги мои всякий день ищут поглотить меня, ибо много восстающих на меня!50

О мясе все забыли; одни, устрашенные этой войной с невидимым противником, отшатнулись, другие, любопытствуя, пробирались поближе. Агнея стояла у котла, выпучив глаза. В толпе молодежи ухмылялся Ильян; рядом с ним стояла Елеса, изумленная, как и мать. Встретив взгляд Мирофы, Ильян подмигнул ей, та резко отвернулась; к счастью, все не спускали глаз с отца Ираклида и никто этих переглядов не заметил.

Кроме Елесы. Она заметила и кулаком пихнула Ильяна в бок:

– Прекрати сейчас же, чудовище!

Толчок был чувствительным, и Ильян чутким ухом уловил в голосе сестры неподдельную злобу. Он еще раз мигнул – и на глазах у отца Ираклида адский петух исчез!

– Слава тебе, Господи! – Отец Ираклид с облегчением перекрестился, кланяясь церкви. – Буду воспевать силу твою и с раннего утра провозглашать милость твою, ио ты был мне защитою и убежищем в день бедствия моего!51

– Да что ж такое было-то батюшка? – осмелился спросить Радила. – Что тебя тревожит?

– Дух адский, нечистый, рыщет поблизости! – Отец Ираклид огляделся. – Ищет меня погубить!

Народ крестился, испуганно озирался, гудел. Наконец Улита, переживая, что мясо напрасно стынет, всунула в руку Мирофе железные вильца и сама ее рукой ткнула в большой кусок, заранее приготовленный. Вдвоем с челядинкой они поместили поповскую долю в корытце, потом бойко подкатилась престарелая мать Каллиопия, дьяконица, и живо выбрала себе кусок. Эту никакие адские полчища не отвратили бы от законной добычи, а сунься к ней кто-то вроде того петуха, она его бы тыкнула вильцами в глаз.

Вслед за ними потянулись и другие семейные пары, по старшинству, и народ, оттаяв, снова оживился. Пусть бы кто и рыскал, не бросать же пиво и мясо братчины!

Гулянье пошло своим чередом: люди угощались, сидя на бревнах, на принесенных из дому скамьях, на расстеленных овчинах, а колокола орошали землю веселым дробным звоном. Сын отнес отцу Евангелу миску с мясом и ковш пива и сам звонил, пока дьякон угощался. Сновал деловито пивонос дед Кондрат, с рушником наискось через грудь, с ковшами и братиной. Отец Ираклид сперва все дико оглядывался и вздрагивал, потом, выпив пива и закусив мясом, пирогами и блинами, оттаял и развеселился. Был он ведь человеком еще молодым, дядьке Радиле годился в сыновья, и явление адского петуха, хоть и напугало его, однако вызвало и боевой дух. Вскоре он уже грозил кулаком куда-то в сумерки:

– Ты подойди только, дух лукавый! Я тебе в р-рукомовник з-засажу!

Постепенно осмелела и Мирофа: толкалась в бабьей кучке, смеялась вместе со всеми, только раз или два соседкам чудилось, будто смех ее уж очень похож на куриное квохтанье.

Совсем развеселившись, батюшка принялся швырять кости куда-то в пустоту, приговаривая: «Вот тебе, нечистый дух! Получай!» Пару раз попал по людям. Когда он так вот засветил в глаз Агнеиному Ильяшке, старшие мужики переглянулись, и дед Кондрат с дядькой Дементием под локти почтительно подняли батюшку со скамьи: мол, утомился, пора и отдохнуть. Бабы вынесли кисель, подавая знак к окончанию трапезы, и вскоре сквозь сумерки, под последними мерными ударами целодневного звона, батюшку повели на поповский двор.

– Ох, вон он! – вдруг охнул отец Ираклид возле своих ворот, указывая пальцем.

Над самыми воротами, широко расправив крылья, восседала адская тварь и угрожающе шевелила гребнем.

– Да воскреснет Бог и расточатся врррази Его!

Издав боевой клич, отец Ираклид вырвал ковш из рук Захарки и запустил в небо над воротами.

– Опять скрутило! – охнул дед Кондрат. – Давай, Демешка, бери его!

Отца Ираклида ухватили за руки и спешно повели в дом. Он вырывался, плевал куда-то, грозил и кричал. Мирофа суетилась вокруг, горестно восклицая: «ко-ко-кооо!» – но этого за шумом борьбы никто, к счастью, не расслышал…

Миловцы гуляли до глубокой ночи, пока даже пьяные не стали зябнуть – ночи уже не жаркие, – и не разошлись по избам.

На следующий день отец Ираклид не показывался со двора, но в Милове и так было тихо: гости разъезжались, многие страдали головной болью и отлеживались.

Еще через день Пашетка, челядинка, прибежала в избу к Агнее.

– Просит батюшка к нему заглянуть, – сказала она хозяйке и покосилась на Ермолая. – Неладно у нас с матушкой.

– Сейчас приду! – Агнея перекрестилась. – Что же с ней, с родименькой?

– Онемела! – прошептала Пашетка. – Захочет чего сказать – сама себе рот зажимает. А не уследит: курицей квохчет! Икотная болезнь привязалась! Как рот откроет – портежом кличет52. Уж над ней батюшка читал-читал, и святой водой брызгал – не помогает.

– Помянула, значит, свинья из-за угла! – Ермолай сдержанно усмехнулся. – Ты, девка, вот что: пойди собери воды – из реки, из ручья и из колодцев, чтобы из трех мест текучей воды. И пусть с той водой матушка-попадья перед зарей вечерней к нам придет – я ее вылечу.

На вечерней заре пришли все трое: отец Ираклид, Мирофа и Пашетка с водой в ведерке. На приветствия хозяев отец Ираклид ответил мрачно. Хоть больной и считалась Мирофа, сам поп выглядел хворым: бледный, нечесаный, с темными кругами под глазами. Ильяну отец велел выйти, Агнея и Елеса забились в угол, чтобы не мешать, отец Ираклид с Мирофой сели. Мирофа, ни на кого не глядя, прикрывала лицо платком от стыда: до чего дошло, из нее беса изгоняют! На Ермолая она вовсе старалась не смотреть: лечение пугало ее не меньше самой болезни.

Закрыв дверь, Ермолай поставил перед собой ведро с водой из трех текучих источников и начал над ней шептать.

– Эй, ты чего там гундишь? – Отец Ираклид нахмурился.

– Молитву творю. А ты бы, батюшка, не мешал.

– Ты вслух читай твою молитву, чтобы я слышал!

– Вслух не полагается. Коли кто мое сильное слово услышит, оно силу утратит.

– Это бесовское слово утратит. Слово божие никакого слуха не боится. Слово божие по всей земле звучит! Вслух читай! Иначе я на тебя епископу в Плечееве донесу, что ты силой бесовской…

– Ин ладно, батюшка, не кипятись.

И Ермолай заговорил в полный голос:

– Во имя Отца и сына и Святаго духа. Аминь. Стану я, раб божий Ермолай, на восток лицом, увижу я на восточной стороне Михаила Архангела. Святый Михаил Архангел едет на божьей колеснице в щиту огненном, в тыну железном, а я, раб божий Ермолай, поклонюсь, помолюсь святому Михаилу Архангелу: ты, Святый Михаил Архангел, защити и сохрани рабу божию Мирофу от колдуна, от колдуньи, от всякой лукавой порчи.

Вслед затем он подозвал к себе Мирофу и велел наклониться над ведром. Зачерпывая горстью воду, стал умывать ее, приговаривая:

– Как на бел-горюч-камне вода не держится, так бы на рабе божии Мирофе не держались призоры и укосы, сглазы и прикосы и всякая лукавая порча.

Умыв ее так три раза, Ермолай стал ходить посолонь вокруг Мирофы, бормоча:

– Чтобы не было у рабы божией Мирофы всякой вражьей порчи и притчи, и всякого нечистого духа лукавого, вражьей болезни, Икотки-Соловейки, напущенной, ветреной и водяной…

Он ходил, ходил, бормотал, бормотал, перечисляя все виды злых сил, все источники их появления, отсылал в дальние дали. Словно ткущий паутину паук, запутывал Мирофу в плотный кокон оберегающих слов. Мирофа сперва боязливо моргала мокрыми ресницами, не решаясь открыть глаза, отец Ираклид пристально следил за лечением, бдил, не будет ли обращения к нечистым силам. Постепенно ровное бормотание едва не усыпило их – как вдруг Ермолай взял с лавки гибкий прут и вдарил Мирофе пониже спины.

От неожиданности Мирофа громко взвизгнула – и тут же заорала диким голосом и отскочила назад. Почти задремав, она вдруг ощутила, как нечто довольно крупное, гладкое и холодное скользнуло вниз между ее бедер.

И едва она сошла с места, диким голосом закричал и отец Ираклид. Там, где Мирофа стояла во время лечения, на деревянном полу дрыгалась упавшая на спину крупная жаба!

Вскрикнули Агнея и Елеса в углу, Мирофа кинулась бежать и наткнулась на стену. Отец Ираклид от ужаса вскочил на скамью и закричал оттуда, простирая руку и размашисто крестя всю избу:

– Воскреснет бог наш из мертвых и разидутся врази, погибнут грешницы от лица Божия!

Ермолай схватил ведро и плеснул на жабу. Тварь еще пару раз дернулась и исчезла – только дымок повисел в воздухе и рассеялся. Мирофа тоже заскочила на скамью и отвернулась к стенке.

– Все, все! – кричал Ермолай. – Тише вы! Вышла икотка!

Не сразу все успокоились. Только Ермолай был невозмутим: он видел и похуже.

– У тебя, матушка, еще легко икотка вышла! – утешал он Мирофу. – Бывает, нипочем злой дух не выходит, кричит разными дикими голосами, бранится черной бранью, богохульствует, бьется в корчах, пока человека не оставит, совсем без сил, чуть живого. Твоя-то еще слабенькая была.

Когда отец Ираклид с Мирофой собрались уходить, Ермолай отозвал батюшку в сторону.

– А ты, отче, как увидишь врага твоего, плесни в него этой же водой. Авось и он отвяжется.

Отец Ираклид только хмуро взглянул в темно-серые глаза знахаря, выражавшие уверенность, что упомянутый враг ему известен, и удалился, неся ведро с остатками наговоренной воды.

Охая, Агнея принялась подтирать залитый водой пол.

– Ох, Ильяшка, вот попадись мне… – бормотала она. – Вот шелопут, ужо я тебя… Играл бы с какими хочешь девками беспутными, раз уж без того ему нельзя, но попадья! И ему, и нам всем головы не сносить.

– Знала ты, мати, кого растишь. Хотелось тебе силы великой – вот она тебе.

– Да я ж… – С тряпкой в руке Агнея повернулась к Ермолаю. – Ведь и правда… силы такой нету нигде больше. Сколько раз мы все село и всю волость ею спасали!

– Эта сила такая: она и спасет, она и погубит, в руках ее не удержать. Скажу ему, чтобы по селу не слонялся: стадо пригнал, угнал, а сам с глаз долой. А не то она вспомнит, как ту икотку подхватила…

Елеса фыркнула, подавляя смех.

– Да ты же ей память смыл?

– Смыл. Дальше медведя она ничего не помнит.

– Только слова сильного жалко – это, что ты говорил, больше не годится.

– И что? У меня слов этих… А вот Ильяшку и впрямь вздуть бы так, чтобы месяц сесть не мог. Ему забава, а вдруг до Плечеева дойдет? Кто навел икотку – невесть, а спросят с того, кто снял! Мы и так по краешку ходим… Сидеть бы тихо, как мышь под веником…

На другое утро адский петух снова показался: поджидал у крыльца, пока отец Ираклид выйдет. Завидев врага, тот живо вернулся в избу, вынес наговоренную воду и плеснул в петуха. Изрыгнув ругательство, пернатый бес пропал – лишь пробежала через двор цепочка мокрых отпечатков в виде огромных птичьих лап, но быстро высохла.

На том с адским петухом было покончено, но уже через несколько дней новые события вытеснили из памяти миловского попа и жабу, и петуха. Мирофа тоже совсем поправилась и больше не клекотала, только стала молчаливее прежнего и еще долго, прежде чем сказать слово, на всякий случай прикрывала рот концом платка.