Глава 7

На Успение Богородицы, когда Феофания вышла из опочивальни, в передней горнице ее уже поджидала боярыня Вивея. При первом взгляде на ее круглое лицо с щечками-яблочками, на возбужденно блестящие глаза стало ясно: боярыню распирают новости.

– Матушка-княгиня, что случилось! – Едва поздоровавшись, Вивея оправдала ожидания. – Такое дело чудное у нас! Вчера еще, да я только под самую ночь разобрала, что к чему.

– Что такое?

Едва очнувшись от сна, княгиня вспомнила: сегодня Романова невеста покидает родной Вронск и выезжает сюда. Мелькнула мысль, что новость Вивеи как-то связана с Апраксиньей. Что-то такое открылось, что помешает свадьбе?

Но в этом новости Вивеи ее разочаровали.

– Давеча, как был у Власия скотий торг, брат мой с Лексаной телушку купили красную! – живо начала рассказывать та. – Хотели княгине мо… княжне Святославовой к свадьбе поднести. Уж такая хорошая, говорят, телушка, прямо царевна! Привели, поставили, утром на луг выгнали, где городское стало. Вечером стадо приходит, корова их старая приходит, а телушки нет! И Ратимирова скотница тоже стоит, рот разиня, – бычка боярского нет! Ратимир на Никольщины бычка кормил, как раз третий год ему, в самой поре. Красный бычок, как яичко гладенький, без пятнышка! Ни его, ни телушки. Пастуха, Петрилу, спрашивают: где телушка? Где бычок? А он только глазами хлопает. Стадо большое, у него подручных трое, да псы. И никто не видел, не слышал! Пропали оба, бычок и телушка!

– Искали?

– С вечера и принялись искать, пустили псов, а те не идут. Уши прижимают, к земле припадают, скулят – и ни с места.

– Это что же? – Княгиня поняла, что речь о чем-то большем, чем простой недосмотр пастухов. – Неужто волки? Рано им, в эту пору.

– Да похоже, матушка, – Вивея прикрыла рот рукой и воровато огляделась, хотя они были в горнице вдвоем, – кабы не чары! Один парнишка, Петрилы подручный, видел, как та телка и бычок вместе паслись: куда она пойдет, и он за ней. Их видно – они оба красные, как медь, гладкие, загляденье. Вот и проглядели!

– Как же так? Петрила пастух опытный, бывалый, не дурачок какой-нибудь.

Княжеское стадо ходило отдельно, в селе за Окой, со своими пастухами, но о городских делах княгиня знала все.

– То-то и оно! Не иначе как глаза ему отвели!

– Кто же отвел?

– Ищут, матушка!

– Хм. Скажи Лексане, чтобы после обедни ко мне зашла… Я сама скажу. Еще чего не хватало – чары завелись! Этак всю скотину из города выведут!

– Выведут, ох, выведут, матушка! Коли завелся такой пакостник, так не уймется, пока ему укорот не дадут!

Боярыня Лексана во время службы в соборе показалась княгине расстроенной – что оправдывало довольство Вивеи, которое та не слишком старательно скрывала. Первое недоумение от пропажи перешло в гнев и огорчение. Как она радовалась новой телке! Как та была хороша – Лексана успела полюбить ее, как дочку, и называла Царевной. Вчера утром сама отвела ее на луг; обычно выгоном скота занималась, само собой, челядь, но приятно было показать всему Плечееву, как красивая телка идет за ней без привязи и хворостины, словно верная собака. Люди сбегались посмотреть, будто тут Индрик-зверь прогуливается. Вечером, когда скотница, Ефимья, пошла забирать коров, боярыня подсматривала из оконца. Ефимьи не было долго, а вернулась она, гоня только большую черно-белую корову Тучку и трех молочных коз. Боярыня выскочила на крыльцо; Ефимья, видя ее изумленно вытаращенные глаза, поклонилась до земли, взывая о милосердии.

– Прости, боярыня-матушка, моей вины нету! Петрилка не уследил за красавицей нашей!

– Что с телкой? – У Лексаны вытянулось лицо, представилась ее Царевна, разодранная волками.

– Исчезла, будто сквозь землю… И не видел никто, и не слышал!

Узнав о незадаче, сам боярин Иерофей велел подать коня и пустился на луг искать пастуха. Там обнаружился Ратимир – тоже обитатель Княжьей горы, хорошо знакомый Иерофею. Двадцать лет назад он собирался стать их с Лексаной зятем, но не было божьей воли; не став родственниками, они остались друзьями. Лет сорока без малого, Ратимир был худощав, несколько ниже среднего роста, но благодаря гордой осанке, прямой спине и развернутым широким плечам удивительным образом казался выше, чем был. Невысокие худощавые люди обычно долго выглядят подростками, но с Ратимиром было наоборот – он уже в восемнадцать лет смотрел совсем взрослым благодаря уверенной повадке и острому взгляду глубоко посаженных глаз. Его продолговатому лицу придавали значительности высокий выпуклый лоб, еще увеличенный залысиной, и ястребиный нос. Волосы у него были совсем светлые, борода тоже, а серые глаза в глубоких глазницах казались темными. Обладая боевитым нравом, Ратимир всегда имел вид настороженный и горделивый сразу; Лексана еще двадцать лет назад с удивлением говорила, что Ратимир совсем не красив, но кажется красавцем – такую внутреннюю силу источает каждая его черта. Твердый нрав и ясный ум сами по себе привлекают; несмотря на невысокий рост, Ратимиру с шестнадцати лет отбою не было от девок, но выбрал он Виринею, старшую дочь Лексаны с Иерофеем. Да случилась тут война, жених ушел в поход, вернулся только через год, когда на могиле невесты уже и трава проросла… Пять лет после того не женился, все не мог забыть Виринею Иерофеевну. И хотя теперь у него давно были жена и пятеро детей, к Лексане с мужем он относился как к родичам и часто к ним заглядывал.

Теперь же у Ратимира имелся повод для досады: глаза метали молнии, светлые брови хмурились, плеть похлопывала по ноге. Пастух Петрила имел самый жалкий вид; он был и выше, и шире, и плотнее Ратимира, но смотрел на него снизу вверх. Тридцать лет пас городское стадо, и вот такой промах! И ладно бы, вдовы какой-нибудь посадской ушла бы худая коровенка, а то сразу у двух бояр! В Плечееве было не то, что бывает в деревеньке, где в пастухи идет сирота, или дурачок, или хромой какой-нибудь. Петрила был мужиком крепким, с длинной темной бородой, знающий все нужные «слова» – обереги скотины, и скот у него пропадал очень редко.

Завидев подъезжающего Иерофея, Ратимир направился ему навстречу. Даже его неспешная мягкая походка выражала властность.

– Не видал никто и не слыхал! – Он приветствовал Иерофея взмахом плети. – Ни этот обалдуй, ни три его подхвостника, ни псы – будто всем глаза отвели.

– Так отвели! – подтвердил Петрила; он спешил к Иерофею, кланяясь. – Разве ж я за скотиной не смотрю! У меня сверх уговора ни одна коза за двадцать лет не пропала! Если какая и заблудится – всех сыскал.

– Так чего же не ищешь?

– Отроков послал с псами, след возьмут. Не сомневайся, боярин, еще до ночи сыщем! Я их видел-то обоих недавно совсем, далеко уйти не могли.

Однако ни один из трех псов, выученных искать скотину, даже не взял следа. Сколько их ни понукали, они не шли дальше десяти шагов от опушки. Припадали к земле, мели хвостами, прижимали уши и норовили отползти. Тут Петрила и заподозрил чары.

На ранней заре он сам пришел на Иерофеев двор.

– Ты, боярыня, когда телку покупал – на ней же веревка была? Где она?

– Веревка? – Иерофей вопросительно взглянул на жену. – При ней разве была веревка?

– Да как же! Святой Никола Милостивый! – Петрила всплеснул руками. – Как же скотину без веревки у продавца брать?

– Она сама шла, как собака, – сказала Лексана. – И знала ведь, с кем идти.

– Ох, Никола Милостивый, святые угодники! Да как же скотину без веревки покупать? В ней же вся крепость! Ты ж, боярин, сам знаешь! Чай не отрок неразумный!

– Знаю, – с удивлением подтвердил Иерофей и снова взглянул на жену. – Как это мы не смекнули с тобой?

– Да она сама шла… – растерянно проговорила Лексана. – Как-то на ум не взошло… про веревку.

– Она у того мужика осталась, что продал?

– Я вовсе на ней веревки не видал. Может, и осталась.

– Ну, а что ж меня винишь? – Петрила с некоторым облегчением развел руками. – Сам веревки не взял, вот она и ушла!

– Постой, но у Ратимира-то свой бычок был, не купленный, он его третий год растил, к Никольщинам! – напомнила Лексана. – Он-то как ушел?

Петрила задумался.

– Если оно так, боярин, то и правда чарами пахнет… Видать, телка та была не простая, вот она сама ушла и бычка того увела. Что ж за человек тебе ее продал?

– Обычный человек. Назвался… Олферий Косой из Угодова.

– Да нет! Он назвался Евдокимка Кривой из Повадова! – поправила Лексана.

– Точно? Мне запомнилось, Олферий… но может, и Кривой.

– Он кривой был? – встревожился Петрила: кривой уж точно колдун.

– Нет, оба глаза здоровые.

– А каков собою?

– Никакой. Обычный мужик, середних лет, рыжеватый…

– Не рыжеватый, а русоватый! – снова поправила Лексана.

– Да я помню…

– Русый такой, и борода русая, точно тебе говорю!

– Да я его помню! Мати, что ты меня путаешь! Как сейчас его вижу – рослый такой…

– Какой рослый! Очнись, отче! Он с нашего Ивана ростом, не более!

– А кликни Ивана! Он там был, пусть скажет!

Послали за ключником, что ходил на Скотий торг с боярином, но ясности это не внесло. Иван запомнил, что продавец телки назвался Касьянкой Русаком, что был он ростом с Ефимью, имел великий нос, раздвоенную бороду и темно-русый волос с сединой. Тут уже и Лексана с Иерофеем поняли, что не могут они говорить об одном и том же человеке.

– Откуда ж он был-то? – спросил боярин Ивана. – Ты слышал, он село назвал?

– Назвал, только не село, а деревню. Из Родимовки он!

Это все Лексана передала Ратимиру, когда он подошел к ней после обедни. То же, к несчастью, слышала и Вивея, и уже к полудню полгорода знало: колдун продал Иерофею телку, а та и сама ушла невесть куда, и бычка Ратимирова с собой увела, которого для Никольщин кормили.

Ратимир, конечно, с потерей не смирился и за день объехал с отроками все три места: Родимовку, Угодово и Повадово. Ни Касьянки Русака, ни Евдокимки Кривого, ни Олферия Косого он нигде не обрел, и никто о таких людях даже не слышал. Иерофей посылал с ним Ивана, но тот, сколько ни оглядывал мужиков, никого похожего не приметил. Да и не надеялся: к этому времени облик хитрого продавца совсем испарился из памяти.

Петрила тем временем принимал свои меры: он тоже умел брать «лешакову травину» и с ее помощью приманивать скотину домой. И ни травина, ни заговоренная нить, которой он сам связал ножки столов в Ратимировой и в Иерофеевой палате, после чего вывел конец нитки за порог, ничего не дала: скотина не вернулась.

– Надо, матушка, к деду Фларю идти, на Баранец, – сказала Ефимья на третий день. – На посаде, на Баранце, живет старец один, он уж который год неходячий, а скотину лучше всех ищет.

Иван пошел на Баранец, искать деда Фларя. Тот потребовал два красных яйца и два куска хлеба, нашептал их и велел на утренней заре отнести в бор, куда ушли бычок с телушкой, и там оставить на перекрестке трех троп. Завтра, мол, на том же месте будет ваша скотина.

Боярыня Лексана горевала почти так же, как если бы у нее пропала дочь. Умный взгляд темных глаз телки так и стоял у нее в памяти. А ведь когда скотину «закрывают», она не может сойти с места; если ее не найдут в ближайшие дни, она съест всю траву до земли и умрет с голоду – тогда-то ее найдут по кружащему над падалью воронью. Глупо было так убиваться по телке, да еще когда владела ею только день да ночь. «Все равно ты б новой княгине ее отдала!» – напомнил Иерофей. «Может, и не отдала бы! – угрюмо ответила Лексана. – Так уж она мне по сердцу пришлась».

Наутро она с трудом удержалась, чтобы не бежать самой в лес на росстань, но и посланный Иван воротился ни с чем. Хлеб и яйца исчезли, скотина не вернулась.

Весь Плечеев встревожился. Бывает, кто скотину «закрывают» колдуны, но рано или поздно она обычно находится. Нынешний же колдун вцепился в добычу крепко. Кто он? При встрече на торгу отвел покупателям глаза: все его вспоминают и описывают по-другому, всем его имя и родное село запомнились по-разному. Даже Феофания любопытствовала и всякий день спрашивала у Вивеи или у самой Лексаны, нет ли чего нового о телке и бычке. На посаде шутили, что эти двое-де решили убегом жениться и уже где-то у куста ракитова повенчались.

Дело выглядело безнадежным, но Ратимир не желал смириться с потерей – такое смирение было не по нему, да и перед городом не хотелось ударить в грязь лицом. Тогда он решил попробовать сам. Дождавшись полуночи, положил в печь кусок хлеба и шепотом позвал в темное устье:

– Батюшка-хозяюшка! Скажи, жив ли мой бычок? Воротится ли? Где его искать?

В избе было тихо, домочадцы уже спали кто где: на печи, на полатях за занавесками, на лавках. Может, кто-то и не спал, но голоса не подавал. Одна свеча горела на столе, но возле печи было совсем темно.

Ратимир прислушивался изо всех сил. В трубе раздался легкий шорох, и его пробрала дрожь.

– Хынь, хынь! – донеслось из трубы. И не успел Ратимир вздрогнуть – домовой хозяин отозвался! – как прямо в ухо ему бухнул глухой низкий голос. – Не жив!

Ратимир думал, что готов услышать ответ, но нет – от неожиданности отшатнулся. Впрочем, тут же взял себя в руки и снова приник к устью.

– Телку ищи! – бухнуло из глубин печи. – Телка та твоя.

– Как это – моя? Бычок у меня про…

Но ответа больше не было. Тяжесть рассеялась, и стало ясно: разговор окончен. Ратимир погасил свечу и стал раздеваться. Но и улегшись, думал с досадой: хозяюшко-то из ума выжил, трехлетнего бычка от телки не отличает!

Не жив! Почему же он тогда сказал, что бычок не жив? Значит, все же что-то знает?

И к чему велел искать телку? Обычно Ратимир засыпал сразу, как ложился, но сегодня ворочался и все не мог отвязаться от мыслей. Искать телку – для боярыни Лексаны? Для будущей княгини Апраксиньи? Мысли об Лексане, огорченной так, как если бы пропала дочка, навели Ратимира на старые воспоминания. Виринея... Лет двадцать как ее нет на свете, а он в день ее смерти был далеко, в Киеве, и не простился, не проводил. Вернулся, когда все поминальные пироги давно съели, и оттого долго не мог поверить, что она не просто скрылась куда-то, что ее совсем больше нет на белом свете. Ратимир хорошо помнил ее лицо, но теперь она казалась отделенной от него целым морем-окияном. Встреться они сейчас – он ей уже в отцы бы годился. А она все молода… где-то там, у бога. Он надеялся, что у бога.

Засыпая наконец, Ратимир уже знал: хоть домовой его хозяин рехнулся от старости, ради Лексаны поискать ее телку все-таки стоит.

Уже пора было махнуть рукой, но ни Лексана, ни Ратимир сдаваться не желали: боярыне было жаль потерять и красивую телку, и остаться без подарка для княжеской свадьбы, а Ратимиру упрямство и самолюбие не позволяли смириться с тем, что его обокрал какой-то деревенский колдун!

Помогла сдвинуть дело не кто иной, как боярыня Вивея. Когда все средства исчерпались и ни к чему не привели, она, рассказывая княгиня Феофании о напрасных поисках, упомянула:

– Видно, колдун тот, с торга, непростой был, все хитрости-мудрости, все клюки чародейные превзошел. Дед Фларь против него слаб. Сидит он сиднем у себя на Баранце, что он может? Им посильнее бы какого сыскать, чтобы мог того колдуна одолеть.

– Где же посильнее взять? Да еще такого, чтобы не бесовой силой, а со словом божием дело делал? – оживленно подхватила нить княгиня. – Это ты, Вива, чего-то невозможного хочешь. Болтаешь о таких делах, где не смыслишь, – с досадой добавила Феофания.

Эта досада раззадорила Вивею.

– Почему же невозможно, матушка? Они всякие есть знатки́, и послабее, и посильнее. Если знать, где искать, и получше деда Фларя найдем.

– Ты уж и найдешь? Что ты в этих делах-то понимаешь? Поколдовываешь? – с насмешкой спросила Феофания. – Ох, смотри, мать! – Она погрозила пальцем. – Проведает отец Клавдий…

– Не поколдовываю я, куда мне! – Вивея испугалась. – Это для простых баб, что под овином молятся! Помню, когда наши на половцев с киевскими ходили, встречала я одну бабу, молодую, а уж хитра была… А сама честная, добрую службу сослужила. Не мне, а… иным добрым людям, что в беду попали. Я так, случайно прослышала.

Вивея смутилась и поджала губы, с опозданием сообразив, что сболтнула лишнего. Феофания бросила на нее понимающий взгляд: у многих возникает нужда в услугах волхидника, но мало кто жаждет в этом признаться. Но настаивать на сути «беды» она не стала, а вместо этого спросила:

– Где ж такая обретается?

– Да не так чтобы далеко… Не за морями дремучими… Поблизости где-то. Не то в Любезновке, не то в Желанове… Может, в Угодове…

– Да может, той бабы и в живых уж нет, – слегка поддела ее Феофания. – Наши на половцев давненько ходили!

– А и что, что давно, – защищалась Вивея. – Она, поди, с тех пор только сильнее стала, еще всяких бе… хитростей-мудростей набралась.

– Как ее звали-то?

– Анфиса… Авдотья… А может, Маринья…

Тут уже все женщины в горнице засмеялись, не исключая и княгиню.

– Ох, мать! – Феофания махнула рукой. – Как искать-то будем? Поди туда, не знаю куда? Искать Авдотью, а может, Анфису, может, из Приветова, а может, из Угодова?

– Это еще другого знатка надо, чтобы ту знахарку найти! – смеялась боярыня Веселиса.

– Я вспомню, матушка! – не сдавалась Вивея. – Вот те крест – вспомню!

Этот день и следующий Вивея ходила, шевеля губами и вспоминая. Пошла в собор, попросила почитать ей месяцеслов. Усевшись с ней в притворе, дьякон, отец Трифон, стал читать: святого пророка Захарии, святого мученика Никифора, святого священномученика Харлампия, святого священномученика Власия, святого Мелетия, епископа Антиохийского…

– Стой, отец Трифон! – остановила Вивея дьякона. – Мне женщин надо, а ты мне все епископов читаешь!

– Что в Минеи есть, то и читаю!

– Ты про женщин читай!

– Святой мученицы Агафии…

– Может, Агафия? – Вивея оживилась. – Что-то такое было.

– Может, она? – с надеждой повторил дьякон, которому это чтение надоело.

– А может, нет? Дальше давай.

– Мариамнии, сестры святого мученика апостола Филиппа, – со вздохом дьякон снова устремил взгляд в Минеи. – Вот еще… Феодота и Асклипиадоты…

– Мудрено, ей бы сгодилось. Но короче имя было.

– Евдокии… опять Феодота…

– Да что ты ко мне пристал с твоим Феодотом, я ж сказала – бабу мне надо!

– Я пристал? Господи Иисусе! – Отец Трифон возвел очи, но призвал себя к смирению. – Так… ммм… – Перерывы стали дольше: женские имена в Минеях встречаются куда реже мужских. – Фотиньи Самаряныни… Бог мой, ничего не вижу. До ночи тут с тобой просижу. Кирюшка! – окликнул он отрока-алтарника. – Огня принеси мне!

– Ась, батюшка? – откликнулся звонкий голос из двери храма.

– Огня подай! – рявкнул отец Трифон.

И тут же Вивея взвилась с места.

– Агнея! Вспомнила! Не надо больше читать! Агнея ее звали!