Глава 8

После Успенья поспели орехи, и девки пропадали в лесу. На полях оканчивали сев озимой ржи. Перо лука на грядках начало желтеть и клониться к земле, пришла пора его убирать. Как-то перед полуднем Агнея возилась на длинных грядках: подкапывала лук деревянными вилами из тонкого стволика с развилками, тщательно очищала луковицы от земли и укладывала подсохнуть, благо день выдался ясный, солнечный. За этим делом, случайно глянув в сторону сельской улицы, она заметила трех-четырех всадников, шагом едущих вдоль миловских дворов.

В изумлении Агнея разогнулась, вытирая испачканные землей руки о грубый передник. Всадники! Крестьяне верхом не ездят: если мужику надо добраться далеко, он запряжет лошадь в телегу или в сани. Верхом разъезжают бояре, княжьи гриди и прочие военные люди, да не из простых. Но откуда таким взяться в Милове, чего им надо?

Пробрало холодком пугающего предчувствия. Дело с двумя красными бычками – одним сгинувшим, другим похищенным на замену, – прошло вроде бы гладко, в Милове никто подмены не заметил и никаких разговоров не ходило. Но ясно было, что бывшие хозяева второго бычка, а еще покупатели красной телушки, которая и не телушка была вовсе, едва ли это дело так оставят, махнут рукой на убыток и обиду. Агнея не отличалась отвагой, и сейчас у нее затряслись поджилки; но не меньше было и изумление. Она прожила в волости всю жизнь и отлично знала всех здешних знатков: с тех пор как умерла Соломонида, не было среди них такого, кто мог бы взять след красной телушки и ее продавца! Если похитителей все же нашли, да еще так скоро – почти сразу, это наводило на мысль о вмешательстве таких сил, с какими ни Агнее, ни даже Ермолаю не тягаться…

Всадники остановились у ее ворот. Хозяйка поспешила навстречу, как сделала бы любая на ее месте. Агнея была дома одна: Ермолай в поле, Елеса ушла с девками за орехами, Ильян ходил со стадом. Но это к лучшему: в одиночку она надеялась выкрутиться легче. Ее с тем бычком близко не было, что с бабы взять?

Выскочив через калитку на улицу, Агнея увидела Дементия и деда Кондрата, уже собравшихся звать хозяев. Позади ожидали четыре всадника, но взгляд Агнеи притянул один – сразу видать, кто здесь вожак. Мужчина лет сорока или чуть менее, явно боярской стати, невысокого роста, но уверенного, повелительного вида, с небольшой светлой бородой, а глубоко посаженные глаза на лице с резкими чертами и суровыми складками возле рта смотрят пристально, будто норовят пронзить и к месту пришить. От взгляда этих глаз Агнею сразу пробрало тревожной дрожью, как при виде явной опасности.

– Дементий! Боярин… – Агнея сорвала с себя грязный передник и кинула на куст, поклонилась. Страх ей скрывать не приходилось: любая баба испугалась бы, застав у своих ворот такое грозное общество. – Это что же… к нам? А хозяина-то нет, на пашне…

– Мы к тебе, Агнеюшка! – сказал Дементий. – Принимай гостей. Боярин вот, из Плечеева, Ратимир, Воротиславов сын, у князя в большой чести.

Суровый гость взирал на нее с коня, подбоченясь.

– Дай бог добра, боярин! – Агнея поклонилась, тараща глаза и не показывая, что это имя ее как ледяный колом ударило. – Для какой же такой надобности… В избу прошу! – опомнилась она, все-таки вежество знаем. – Прости, мы люди простые, по-ученому ступить не умеем…

Ратимир еще какое-то время разглядывал невысокую бабу средних лет, с встревоженным лицом и хитринкой в глазах: простушкой притворяется, а сама себе на уме, – пытаясь понять, та ли это, какую он искал. Потом сошел с коня и бросил повод отроку.

– Добра и тебе, Агнея. Прости, что незван явился, да дело к тебе имеем важное.

– Какое же дело? – Агнея то стискивала руки, то разжимала. – Прошу в избу, там и поговорим. Чем могу, услужу, боярин.

Ратимир пошел за ней, похлопывая плетью по ноге, за ним пошли ключник Иван, посланный Иерофеем – видок покупки телки, – и Дементий с Кондратом. Двое отроков остались с лошадьми. В избе Агнея усадила гостей, засуетилась, наскоро прибираясь, доставая кринку квасу. Ратимир тем временем рассматривал ее. Баба как баба, но чувствуется, она не особенно удивилась незнакомым гостям. Не в первый раз к ней такие являются.

– Сядь, не мельтеши, – велел ей Ратимир.

Агнея послушно села напротив. Пол родной избы для нее стал тонким льдом, а гости все медлили объявить, зачем приехали.

– Не дай бог у тебя хворает кто, боярин? – начала она. – У вас в Плечееве-то свои хитрецы поди есть, что я-то могу?

– А что ты можешь? – весело спросил Ратимир.

Его забавляла ее нарочитая суета в сочетании с хитрым взглядом.

– От матушки моей, Соломонидушки, выучилась я кой-каким сильным словам. Да вот люди скажут, – Агнея кивнула на Дементия и Кондрата, – вреда никакого она добрым людям не делала, порчей-уроков не наводила, все на добро, на пользу. Не с хитростью, не с мудростью, а с божьей милостию…

– С божьей милостию?

– А ну как же? На мне чай крест есть, и батюшка, отец Ираклид, подтвердит, я в церковь божию хожу на все праздники. С нечистыми духами не водимся!

– Ты, говорят, скотину искать умеешь. – Ратимир посмотрел на Дементия, которого сперва расспросил об Агнее, прежде чем ехать к ней. – А разве не у нечистого духа, беса лесного, ее вызволяют?

– Это как водится. – Агнея развела руками. – Коли нечистый дух лесной скотинушку закроет, как же ее вызволять, если ему выкупа не дать? А у тебя что же… из скотины пропало что? От кого ты обо мне услыхал-то, боярин? У меня в Плечееве и знакомцев-то нет, здесь, в Милове родилась, всю жизнь прожила…

– И в Плечееве не бывала? – Ратимир наклонился, подаваясь ближе к ней.

– Не бывала, боярин. Разве на торг иной раз хозяин возил, да то когда было…

– И услужить там кому-нибудь не приходилось?

– Кому ж я там услужить могу? – Руки Агнеи комкали край завески53, спешно надетой взамен передника. – И не знаю там никого…

– И не знаешь такую – Вивею, боярина Годыни вдову, Ахромееву дочь?

Ратимир сказал, как стрелу выпустил, и тут же вдогон вонзил взгляд – попал? Агнея явственно переменилась в лице и застыла.

– Не знаешь такой? А она сказала, что знает тебя. Что ты ей когда еще услугу некую оказала… или ней, а другому кому. Что скажешь? Не было такого? Врет боярыня?

– Вивею… знаю, – в колебаниях ответила Агнея. Лицо ее закрылось и посуровело. – Было дело, только больно уж давно. Быльем поросло. И ты, боярин, не допытывайся, – с внезапной решимостью отрезала она. – То наши, бабьи дела, мужчинам в них встревать не годится.

Сказав это, она глубоко вдохнула и плотно сжала губы. Ратимир не сводил с нее пристального взгляда. Попал – еще как попал, только знать бы куда. У Агнеи вытянулось лицо, глаза потемнели и устремились к чему-то очень давнему, далекому и страшному для нее. На него она больше не смотрела. Эта грозная тайна приковала все мысли Ратимира, даже заслонила цель его приезда. Но Агнея молчала, явно не собираясь пожаловать гостя больше ни одним словом. При этом сидела как на иголках, прислушивалась к звукам за оконцем, и глаза ее против воли косились в сторону двери. Он ждет кого-то? Боится?

– Где хозяин-то, Агнеюшка? – Тяжелое молчание прервал дед Кондрат. – На заимку ушел или здесь?

– В поле. Снопы возим.

– Тебе, боярин, лучше бы Ермолая дождаться, – посоветовал Дементий. – Он мужик смурной, но толковый. На днях попадью у нас вылечит от икотного портежа. Да и батюшку самого…

– Батюшку? – Ратимир обернулся к нему. – На батюшку икотный портеж навели?

– Не то что икотный… – Дементий смутился, но раз уж начал, приходилось продолжать. – Будто бы гонялся за ним бес в облике петуха огромного…

Ратимир хмыкнул и с трудом удержался от смеха:

– Ох, видать, хорошо вы батюшку на братчине пивом угощали!

– Это верно, пиво успенское у нас на славу вышло! – не удержавшись, похвастался дед Кондрат, управлявший варкой и распитием общинного пива. – Побывал бы ты у нас на братчине, сам бы убедился.

– Так что с петухом?

– Виделось ему, будто петух огромный на заборе сидит, из-за угла голову свою высовывает, клекочет, крыльями машет и вроде как на бой вызывает.

Ратимир захохотал, воображая это зрелище.

– А попадья что же?

– А она все курицей клекотала. Ермолай исцелил ее в один раз.

– Как же? – Ратимир глянул на Агнею.

– На заре вечерней умыл водичкой нашептанной, икотка и вышла, – несколько оттаяв, сказала она. – Это дело нетрудное.

– Ну, коли нетрудное, то и моей беде вы поможете. Пропала у нас скотина: у меня бычок, а у Иерофея – телка красная.

– Ты за этим пришел? – Агнея вгляделась в его лицо, в глаза, где еще искрился смех от рассказала о петухе.

– За этим. Хороша была скотина, а в Плечееве не нашлось умельца, чтобы сыскал. Вивея тебя назвала, может, ты поможешь?

– Вивея так сказала… – Агнея смотрела в сторону, явно в неприятном смущении. – С чего бы ей вспомнить про меня?

– Весь Плечеев о том хитреце говорит, что скотину увел, хотим мы с Иерофеем сыскать посильнее, да не знаем где. Вот Вивея на тебя и указала. Если она двадцать лет твою услугу помнит, стало быть, и правда сильна ты… Что? Поможешь?

Агнея еще какое-то время смотрела Ратимиру в глаза, а потом в ее чертах проскользнуло облегчение. Ратимир отметил это и снова спросил себя: в чем дело? Что за тайны она хранит? Чего боится?

– Расскажи, как скотина потерялась?

Ратимир стал рассказывать, упомянул о скорой свадьбе князя, и Агнея кивнула: об этом она уже знала. По мере рассказа ее лицо делалось все более задумчивым. Когда Ратимир упомянул, что домовой сказал ему бычке «не жив», она удивилась:

– Чего ж теперь хочешь?

– Он велел искать. Не бычка, там может, телку сыщу. А пуще того хочу сыскать того мудреца, кто их увел.

Агнея снова переменилась в лице. Ратимир, человек опытный и проницательный, видел: она подавляет мучительную тревогу. Телка? Телка где-то здесь? Но он уже спрашивал у Дементия, не появилась ли в селе чужая скотина, может, приблудилась? Нет, тот сказал, чужих не видали. Да хоть сам пойди на выпас, посмотри.

– Помнишь, Агнеюшка, как Гераськину старуху сыскала? – пришел ей на помощь дед Кондрат. – У нас, боярин, в тот год было дело, после Федора Студита54 бабка одна, Тужиловна, пошла по клюкву да и пропала. Какой ей леший бес понес… – Дед Кондрат осекся. – Весь день нету, назавтра нету. Сами искали – не нашли. Захарка, сын ее, – к Агнее. Она на травинку пошептала, потом пошла в лес с Захаркой. Дошли до росстани – глядь, там заяц! Увидел их – бежать, они за ним. Так и привел в чащу глухую, а там и Тужиловна наша на кочке сидит. Видать, заблудилась, выйти не смогла, да и замерзла ночью. Студено уже было ночами, снежило.

– Насмерть замерзла?

– Как бог велел. – Дед Кондрат развел руками. – Захарка взял ее на закорки, пошел, а заяц опять перед ними бежит. Так к росстани вывел, а сам пропал.

– И заяц тот…

– Видать, лесовой перекинулся. Иначе ее б вовсе не сыскали, больно место глухое было. И как забрела туда, бог ее весть.

– Ну, коли ты, Агнея, умеешь зайца хитрого вызвать, может, он и к скотине нашей проведет?

Агнея немного поколебалась, но кивнула:

– Будь по-твоему, боярин. Схожу за травиной. Только если живой скотина не сыщется, ты уж меня не вини.

Недолго поразмыслив, Дементий отвел Ратимира к отцу Ираклиду: поповская изба была наилучшей на селе. Просил про петуха не упоминать, и Ратимир, ухмыляясь, пообещал. Там он с отроками расположился на отдых (Ивана увел к себе сам Дементий), а под вечер пришла Агнея. Вызвав Ратимира во двор, протянула ему тряпичный узелок размером с ее кулак:

– Вот, боярин, тебе лешева травина. Ты узелок не развязывай, а положи в сенях. Увидишь, что будет. Только батюшке не говори – а то не позволит у себя в доме лешеву травину хранить. Утром придешь ко мне, там и дальше решим.

Взявшись за дело, Агнея приняла вид сосредоточенный и немного суровый. Видя ее с узелком в руках, где хранилось средство вызвать лесного беса на разговор, Ратимир начал верить: она и правда может нечто такое, за что ее помнят по двадцать лет.

Отец Ираклид, хоть и принял важного гостя со всем положенным радушием, был явно недоволен, что тот явился в Милово ради Агнеи – «бесовой пособницы», как он бросил в сердцах. Неприятно было вспоминать, как сам водил жену к Ермолаю для исцеления икотной болезни; петуха же он изгнал из памяти, как страшный сон, диавольское наваждение. Мирофа, напротив, отнеслась к Ратимировой нужде с тайным сочувствием и даже не удивилась, что к миловской знахарке обращаются из самого Плечеева.

Тайком от хозяев Ратимир спрятал узелок под какой-то рухлядью в сенях. Агнея сказала, больше ничего делать не надо: мол, трава сама «повещует». Ратимир думал, что «повещует» она во сне, и, уложенный Мирофой на лавку, старался скорее заснуть. Сам не понимал, что мешает. Лежать было удобно, в избе тепло, а к чужим местам он привык, на тонкий храп отца Ираклида не обращал внимания. В дальнем углу под полатями возились мыши: шуршали, скреблись, бегали с визгами, дрались и чем-то чавкали. Даже как-то по-особенному тоненько выли. Надо думать, домовый бес забавляется, свое серое стадо гоняет. Наконец затихли, переделав все свои мышиные дела, но и теперь сон к Ратимиру не шел.

Почему-то встреча с Агнеей разворошила давно забытое, мысли о Виринее, об их встречах на весенних гуляниях свежими зелеными побегами прорастали сквозь слежавшуюся толщу этих двадцати лет. Останься она тогда жива – сейчас была бы его женой, она ждала бы его дома в Плечееве, а не Наталья. От Виринеи родились бы все его дети, а сама она была бы бабой в годах, как Агнея… Да, Агнея – по всему видно, ровесница его и Виринеи. Ну и что, разве он мало таких баб видит? Некая тайна двадцатилетней давности привела ему на ум собственную давно умершую тайну… умершую вместе с Виринеей… И хотя столько времени спустя жалеть о несбывшемся глупо, да и не в силах он был ничего изменить, Ратимир не мог уснуть, ясно видя свою возможную, но невыпавшую жизнь. И в той жизни было так светло и ясно, обещала она такой легкий радостный путь, что Ратимир стремился туда всей душой.

Бамм! Казалось, и не спал, но когда из-за стены донесся гулкий, глухой, но громкий удар, Ратимир понял: этот удар его разбудил. Вся изба содрогнулась, горшки чуть не попадали с полок, а в печке заворчало в ответ.

– Господи Иисусе! – вскинулся на широкой лавке отец Ираклид. – Что такое?

– В дверь стучат? – подала испуганный голос Мирофа.

– Вроде в стену, – сказал один из двух Ратимировых отроков, лежавших на полу.

– Упало что?

– Что там могло упасть?

– Я погляжу! – Отец Ираклид решительно слез с лавки.

– Стой, куда ты ночью! – Мирофа испуганно вцепилась в мужа.

Казалось, беды миновали и бояться больше нечего – однако в ночной тьме изгнанные бесы показались пугающе близкими.

Отец Ираклид тоже вспомнил о петухе – так и видел, как тот копошится в сенях, задевая крыльями стены, вытягивает шею, топорщит гребень, поджидая свою жертву. Но святые старцы учили не отступать перед бесами. Отрок тем временем выбил огонь, и отец Ираклид со свечой в руке выглянул в сени, другой рукой готовый наложить крестное знамение.

Из-за его спины смотрел Ратимир, на всякий случай с топором в руке. Однако в сенях не обнаружилось никого чужого, все было тихо. Даже лешева травина не показалась из укрытия, которое Ратимир ей устроил среди хлама. Но теперь он знал, что такое «повещует». Еще бы понять, что этот удар означал. Добрый знак или дурной? Думая об этом, он только к рассвету едва задремал.