Глава 9

Плечеевского боярина никто не будил: с рассветом Мирофа тихо убралась по своим делам к хозяйству, отец Ираклид – в церковь. Проснувшись, Ратимир обнаружил, что столбы света проникают сквозь оконце в избу и падают на пол прямо возле его лавки. Где-то снаружи тяпал колун, отроки Филка и Далец переговаривались во дворе, даже птицы тихонько посвистывали – не яростно и звонко, как весной, а нежно, прощально. Хотел подскочить и бежать к Агнее, но сообразил: утренняя заря давно миновала, теперь до вечерней спешить некуда. Поднявшись, неспешно привел себя в порядок. Вернувшаяся Мирофа накрыла завтрак: яичница на сале, хлеб, сыр. Предложила испечь блинов на сыворотке, но Ратимир, поколебавшись блины отложил и пошел к Агнее.

Хозяйка, как и вчера, была дома одна и возилась в огороде, вся разница, что Ратимир пришел пешком. Стукнул в ворота, и Агнея тут же вышла к нему. Пропустила гостя во двор, прикрыла дверь, выслушала сделанный вполголоса пересказ ночного происшествия и кивнула:

– Откликнулся Хозяин. На вечерней заре пойдем. Сыщем чего, но чего – я не знаю.

Сегодня она казалась даже более озабоченной, чем вчера. Тревожилась, чего-то опасалась. Ратимир, все более любопытствуя увидеть прочих членов этого семейства, бросил взгляд на избу, но там было тихо, чувствовалось, что никого нет.

– Где же все твои?

– Хозяин с дочкой снопы возят, сын со стадом ходит, – равнодушно ответила Агнея, но Ратимир чутьем знал: она стремится уберечь всех их от встречи с ним.

«Да что ж за муж и дети у тебя, что за чуды лесные?» – едва не вырвалось у него. Но Ратимир промолчал: если ее напугать, вовсе толку не добьешься. Однако так и видел затаившихся в избе чудищ – у кого на плечах коровья голова, у кого под рубахой волчий хвост или песьи ноги.

Однако, в ожидании вечера томясь бездельем на поповском дворе, – отец Ираклид уехал с требой55 в Родимовку, – Ратимир все же завел разговор с Мирофой. Та, хоть и робела поначалу, все же обрадовалась случаю поболтать с важным боярином из Плечеева и быстро с ним освоилась. Ратимир, хоть и был старше почти вдвое, при ближайшем общении показался ей не таким уж страшным и даже по-своему привлекательным.

– Что же у колдовки вашей, Агнеи, за люди в дому, что она их прячет? – допытывался Ратимир. – Чуды страховидные? Рогатые, хвостатые?

– Ой, ты скажешь, боярин! Люди как люди. Ермолай – мужик неразговорчивый, взглянет на тебя – насквозь пронзит. Он в селе-то редко бывает, все больше в лесу живет.

– А дочка у них какова? Одноглазка, трехглазка?

– Да что ты? Обычная девка. Коса знатная.

– Хороша собой?

– Да кому как… – Мирофа задумалась, вспоминая и пытаясь оценить смугловатое лицо Елесы и большие глаза под темными бровями. – Вроде миловидна, личико скромное, но в глаза взглянешь, о красоте забудешь, и вроде мороз по коже пройдет. Статью такая гордая, что твоя боярыня. Откуда бы взялось – простая же крестьянская девка.

– На мать похожа?

– Нет. На отца скорее. В глазах что-то такое у них… А ты ведь небось женат, боярин?

– Женат, само собой. – Ратимир ухмыльнулся: бабам вечно везде сватовство мерещится. – А сын у них как? Тоже ворожит?

– Ильяшка-то? – Мирофа засмеялась. – Куда ему! Собой хорош, как писаное яичко, а петый дурак!

– В пастухах же он – пастуху нельзя не ворожить! – Ратимир вспомнил плечеевского Петрилу, с важным видом проделывающего все нужные обряды при выгоне городского стада.

– Куда ему ворожить! Он стадо выгонит, ляжет под куст да и лежит! Безвреднее червя дождевого! Если б и мог что, так ленится. Агнея уж сколько раз бабам жаловалась, мол, послал бог сынка из тех, что говорят: жаль, не родился ты углом, об тебя бы хоть свиньи бока чесали. Только вот… – Мирофа поколебалась, будто старалась вспомнить что-то ускользающее. – Сказывают, будто он с лесными зверями говорить умеет, вот как с людьми. От кого слыхала… сказала б, да не помню.

Тот случай с медведем теперь был для нее как растаявший сон: помню что-то такое, а пересказать не могу.

Осмелев, Мирофа сама принялась расспрашивать. Есть разговор и поважнее Агнеиных детей – правда ли, что князь женится? На дочери Святослава вронского? А ты, боярин, ее видал? Собой хороша? А нравом какова? Шутка ли – наша будущая княгиня! Рассказывая, что знал об Апраксе, Ратимир даже немного смягчился и потеплел лицом: Иерофей сказал, княжна хороша, как солнышко, видно, что нравом добра и князя нашего любит. Свадьба… да вот уже скоро, а Лексана с Иерофеем без подарка для нее остались!

Слушая, Мирофа только ахала в умилении. Княжна вронская, вот это да! Вот о ком стоит поговорить, раз уж выпал такой случай. Что там Елеська! Только и хорошего, что коса…

Беседы эти помогли Ратимиру скоротать время, но все же осенний теплый день тянулся долго, и он, прихватив с собой Ивана и отрока Филку, отправился к Агнеиному двору, едва солнце стало клониться к дальнему бору. Агнея уже ждала его, одетая в серую плотную свиту и шерстяной платок для похода в лес. Никого из ее домочадцев Ратимир по-прежнему не увидел и не услышал.

Ратимир взял с собой коней, и Агнею подсадили за спину к Филке. На глазах у Милова – глаз этих оказалось множество, они таращились на чудное шествие из-за каждого плетня, от каждых ворот и у каждого оконца, – они проехали через село, миновали полевую дорогу и углубились в бор. По бору проехали еще версты две. Копыта гулко ударяли по лесной земле, и Ратимиру, хоть он не в первый раз был в лесу, все время мерещился чужой пристальный взгляд в затылок. Поначалу он все оглядывался, потом перестал, напомнив себе: через лешеву травину он обратился к боровому бесу, тот отозвался и теперь ждет их.

Пока ехали, солнце скрылось за верхушками леса и теперь светило сквозь них пожаром. Агнея с Филкой ехали впереди. Вот она ткнула отрока в спину: придержи.

– Здесь, боярин, сойти надобно.

Приехали к росстани: одна лесная тропа пересекала другую. Не дожидаясь помощи, Агнея ловко спрыгнула наземь. Сошли с седел и Ратимир с Иваном. Ничего особенного пока не происходило, но Ратимир почувствовал: здесь граница, дальше – владения нелюдские.

– Дальше пешком пойдем, – объявила Агнея. – Иначе не поведут нас.

– Кто – не поведет? – опасливо спросил Иван.

– Боишься – при лошадях оставайся.

– Остался бы ты, а я с боярином пойду? – с надеждой предложил Филка: ему, напротив, было очень любопытно повидать лешего беса.

– Я бы… с божьей помочью… да боярыня велела самому досмотреть! – Со вздохом Иван вспомнил, почему здесь оказался. – Телка же наша…

– Тише вы! – вдруг шикнула Агнея.

Ратимир обернулся. Шагах в десяти от них из куста выглядывал заяц. Серовато-бурая гладкая мордочка, длинные широкие уши, выпуклые янтарно-карие глаза. Не диво какое: бывало, на ловах этих зайцев били десятками. Но вспомнился рассказ про замерзшую старушку, и пробрала дрожь, будто появление этого зайца грозило гибелью само по себе.

Да так и есть, отметил Ратимир и хотел перекреститься, но удержал руку. Это не простой заяц – это тот самый лесовой бес. От креста он сгинет, а с ним и последняя надежда что-то узнать о бычке и телке.

Агнея тем временем осторожно шагнула к зайцу. Тот отпрыгнул назад, но недалеко.

– За мной ступайте! – полушепотом велела Агнея. – Не шумите, идите потихоньку, и упаси вас бог пытаться что-то сделать ему… Разгневается Хозяин – живыми не выйдем, и я с вами заодно пропаду.

– Идем, идем! – ответил Ратимир. – Веди!

Агнея направилась к зайцу, и тот побежал прямо через лес. Ратимир с Иваном шли за Агнеей; перекресток лесных троп остался позади, они углублялись в чащу, и хотя идти было нетрудно, не оставляло чувство, будто они спускаются на морское дно – погружаются в неведомый мир, где не знаешь, чего ждать.

Заяц бежал и бежал впереди, длинными прыжками переносился через поваленные деревья, скакал между елками и кустами, так что Ратимир боялся, как бы не потерять его из виду. Если они отставали, заяц по-собачьи садился на мох, оборачивался и ждал медлительных людей.

Солнце садилось, пламенное сияние густело и опускалось. У земли уже было так темно, что Ратимир плохо видел путь и не раз споткнулся. Агнея шла первой, и за ее спиной он и не видел зайца – есть ли он там, ведет ли их или уже скрылся.

И когда Ратимир терял терпение, они вдруг вышли на поляну, и Агнея остановилась.

– Кажись, пришли, боярин, – хрипло сказала она.

Ратимир обошел ее и огляделся. Пока шли, еще была надежда найти бычка или телушку, «закрытую» на небольшом клочке земли, истомленную голодом и жаждой. Но стояла тишина, поляна была пуста. Так он успел подумать, перед тем как в глаза бросилось что-то вроде крупного белого камня на мху и хвое.

– И где… – начал Ратимир и запнулся.

У белого камня имелись рога – небольшие рожки трехлетнего бычка…

Агнея стояла неподвижно и молчала. Иван крестился и сглатывал, боязливо оглядывая поляну. И Ратимир осознал, что земля вокруг них усыпана костями. Белые бычьи кости были разбросаны без всякого порядка, будто их швыряли как попало, даже со злостью.

Пройдясь, он пошевелил носком сапога одну кость, другую. Присел, осмотрел внимательнее.

Вот оно что. На всех костях, больших и маленьких, виднелись следы волчьих зубов. Те кости, что поменьше, были разгрызены. И они совсем свежие: едва подсохли, над ними еще мухи вьются.

– Вон он, твой бычок, боярин, – с грустью сказала Агнея. – Найти нашелся, а что не жив – не моя вина, Христом-богом клянусь.

– Как он попал сюда? – С костью в руке Ратимир повернулся к ней.

Агнея помолчала, потом сказала в колебаниях:

– Я тебе поведаю, только уж ты дай слово меня не выдавать.

– Кому – не выдавать? – Ратимир подошел к ней.

– Там, в Плечееве. Князьям да боярам, попам да епископам.

– Что ты знаешь?

– Знаю, что сильно Хозяин зол на то, что бычков теперь режут на братчинах во имя бога и святых, а ему и сродникам его и костей не достается. Вот и пытается свое взять хоть как. Ты твоего бычка ведь для Никольщин кормил? Сам Хозяин у Николы добычу перенял, в лес бычка заманил и расправился.

– Николе я другого раздобуду, – сердито пообещал Ратимир. – Не последний был в нашей земле бычок.

– Дай-то бог. Ну, посмотрели? Пора и назад, вон, солнце село, до темна не дойдем.

Ратимир еще раз оглядел поляну. Трудно было смириться с неуспехом поисков – ни скотины, ни вора. Одни кости. В гневе он пнул бычий череп – тот завалился на бок, а под ним на мху обнаружился серый комок размером с кулак. Ратимир наклонился. Это был узелок вроде того, в каком Агнея принесла лешеву травину, но побольше.

Взяв с земли длинный сук, Ратимир пошевелил узелок. Оттуда ничего не вылезло, но внутри перекатывалось что-то тяжелое.

– Что у тебя там? – окликнул Иван. – Не трогал бы, от греха подальше.

Но Ратимир осторожно взял узелок в руку – и правда, увесистый. Грубая льняная ткань была холодной и влажной, как будто узелок пролежал на земле довольно долго, но плесенью не пахла.

– Что это? – Он поднял глаза на Агнею.

– Никак тебе Хозяин послал чего? – Та выглядела озадаченной.

Ратимир развязал узелок – и вытаращил глаза. В сером лоскуте лежала горсть «змеиных головок» и среди них две стеклянных бусины.

– Это что? – От удивления голова шла кругом. – Он мне… лесовой хозяин ваш… за бычка заплатил? Да… маловато будет.

– Матушка небесная! – охнул рядом Иван. – Боярин, дай взглянуть.

Ратимир протянул ему узелок. Иван опасливо взял его в руки и склонился, вглядываясь: света осталось мало. Подвигал пальцем «змеиные головки», пересчитал, осмотрел бусины и поднял на Ратимира изумленный взгляд:

– Это ж наши куны! Господина моего! Этими самыми кунами я за телку на Власьевом лугу платил!

– Да ты что!

– Вот те крест! Я ли не запомнил бы! Я же расплачивался. Сам тому мужику передал. А теперь они вон где! Как такое может быть?

– Да, как? – Ратимир перевел взгляд на Агнею.

Она помолчала с каменным лицом, потом сказала:

– Идемте отсюда, люди добрые, пока Хозяин к нам добр. Потом потолкуем.

Иван, тщательно завязав узелок, без раздумий сунул его за пазуху: привычка оберегать хозяйское добро победила опасения. Ратимир огляделся: успел забыть, с какой стороны они сюда пришли. Кожей ощутил, как далеко в чащу забрались – кругом только лесной шум, петуха отсюда не услышать. Пробрало зябкой дрожью, будто невидимая мохнатая рука пощекотала шею: поиграем, милок? Сильный мужчина, не раз глядевший в глаза смерти, Ратимир вдруг ощутил себя беспомощной игрушкой, мышью в зубах куницы. Содрогнулся и тут увидел под еловыми лапами того зайца.

Обратно шли торопливо, в молчании. Ощущение неудачи лежало у Ратимира на плечах такой тяжестью, будто он шел не пустой, а тащил на себе мертвую старушонку.

***

Лоскут серого льна с горстью кун лежал на столе, а вокруг стояли, глядя на него, Феофания, Роман с братом, Иерофей, Лексана и Вивея.

– Семь «головок» и два «глазка», на том сошлись, – подтвердил Иерофей. – Те самые куны, верно.

– Но как же те куны в лес-то попали? – хмурясь, спросила Феофания.

Досадный, но вполне обычный случай пропажи скота с пастбища вылился в повесть о чем-то чудесном и угрожающем.

– Колдовка та сказала – это вам лесовой хозяин за телку плату вернул, потому что телки никакой не было, – пояснил Ратимир. – Был ему нужен бычок. Он сам в того мужика перекинулся, который не то Евдокимкой назвался, не то Акимкой, или как его, немытика. Телка была и вовсе не телка, а один морок. Через нее бес бычка из стада в лес увел, а там она и того… сгинула. Может, теперь зайцем по лесу бегает. Бес, выходит, с вас куны взял ни за что, – Ратимир взглянул на Иерофея, – вот, вернул. А надо ему было только, чтобы его телку в наше стадо пустили.

– Да когда же бесы куны возвращали? – Вивея всплеснула руками от такой глупости.

– Так ему не куны нужны были. Зачем ему в лесу куны? На торг, что ли, с ними пойдет? Бычка он хотел. Бычка получил. Съел. А куны ему что мусор.

В голосе Ратимира смешались насмешка и досада. Вернувшись в Плечеев, ключник Иван отдал узелок из леса своему боярину, а от Иерофея, через Вивею, удивительные вести тут же дошли до княгини, и та пожелала сама послушать, как все было.

– А ведь не подвела моя колдовка! – самодовольно заметила Вивея. – Мудреный клубок, а размотала же. Кабы я про нее не вспомнила, то тебе, Ерофеюшка, не видать бы твоих кун.

– Что ты-то за дела с ней имела? – Иерофей хмуро взглянул на сестру.

– А такие… – Вивея запнулась, невольно бросила испуганный взгляд на Лексану и отвела глаза. – Такие… по бабьей надобности… да и то дело давнее.

– На женихов, что ли, гадала двадцать лет назад?

– Ну… навроде того.

Феофания хмыкнула про себя: Иерофей человек умный, но о «бабьих делах», для которых требуются колдовки не из своей местности, чужие, чтобы никто их не знал, понятия не имеет.

Вивея ерзала на скамье, явно не желая продолжать этот разговор. Замечала это одна княгиня, прочие были заняты чудным происшествием. Иерофей хмурился, Лексана выглядела явно огорченной: и обидно было чувствовать себя облапошенной, и жалко телки. Так привязалась к ней, а она – бесов морок! Лексане вспоминались умные темные глаза, теплая гладкая шкура. И это – морок? Силен бес, что и говорить. Она вздыхала, крестилась, и все же не могла поверить, что этой чудной телки вовсе не было на свете. Даже разговор о колдовке из Милова почти пропустила мимо ушей.

Княгиню же происшествие взволновало мало: хватало своих забот, что там бычок! Свадьба Романа быстро приближалась, как приближалась к Плечееву сама невеста. У Бориса и Глеба поп в воскресенье огласит предстоящий брак – в первый раз из трех. Для молодых подготовили горницы в тереме, где когда-то жил с женой князь Глеб. Прежние покои княгини Агрифины вычистили, подновили лавки и полки, а разные ларцы, посуду и полавочники привезет сама невеста. Кое-кто из верных служанок уже доносил Феофании: челядь радуется, предвидя легкую жизнь. Молодая-де княгиня неопытна, доверчива, при ней разгуляться можно, она и не доглядит за промашками, не спросит строго за нерадение.

Да что там челядь! Сам внук, Роман, был с бабушкой почтителен и ласков по-старому, но она видела, что душой он оторвался от нее и прилепился к невесте. Закрыл дверь в свое детство и отрочество, где она, Феофания, была для него всем, воплощала заботу, мудрость и любовь. Теперь он всего этого ждет от другой, молодой, той, что осветит его будущую жизнь. Считает дни до приезда невесты, мечтает о ее ласках. Глупо, скажут, старухе-бабке ревновать к жене. Феофания это знала и выжимала из себя улыбки при разговорах о молодой чете. Но в душе ее выла волчица смертной тоски. Не нужна она, старуха старая, больше никому. Изжила всю себя. Даже у младшего внука, Всеволода, в глазах мечтательность – небось уже задумался, как бы и для себя уловить лебедь белую.

Вот-вот невеста будет здесь. У Феофании теплилась надежда, что та окажется неопасной: глупой, слабодушной, что Роман не полюбит ее и не станет слушать. Иерофей видел ее один раз, Роман – немногим больше. Никто из них не знал ее как следует. Иерофей обмолвился однажды у себя дома – княгине донесла об этом Вивея, – что Апраксинья не самая красивая из Святославовых дочерей, что старшая ее сестра Мария собой была лучше. Феофания уцепилась за эту мысль: может, Роман обиду затаил на Святослава, что ему не отдали самую красивую дочь, и перенесет ее на саму Апраксинью? Правдами и неправдами она хотела сохранить за собой место главной советчицы, госпожи Плечеева, пока жива, не дать здесь воли вронским. А уж как приберет господь, пусть сами управляются, как знают!