Глава 1

Когда наконец выехали, когда затих прощальный колокольный звон, которым Вронск провожал Апраксу, только тогда она поверила, что дело сладилось. Несколько недель ее будущее замужество висело на волоске. И в самом Вронске многие были недовольны будущим родством князя с плечеевским родом, а в Рязани и подавно. Приезжали князь Ярослав и с ним епископ рязанский Арсентий, несколько дней толковали со Святославом за закрытыми дверями, но, хотя все участники беседы выглядели недовольными, епископ все же благословил Апраксу.

А когда важные гости уехали, случилось одно происшествие – такое жуткое, что в него с трудом верилось. Однажды ночью, незадолго до рассвета, все четыре княжны проснулись от звериного воя. Поначалу каждая подумала, что вой раздается во сне – но, очнувшись, услышала его наяву и совсем близко, прямо здесь, в горнице! Сели на лежанках, протирая глаза. Чуть светало, между лежанками слышалась непонятная возня. Первой завизжала Лаля, а потом и другие разглядели: посреди горницы катается по полу зверь – не то большой пес, не то волк, – крутится, кувыркается через голову, прыгает. В густой полутьме мелькали зеленоватые огоньки глаз.

Варя-младшая была ближе всех к выходу; с визгом она вылетела, оставив дверь открытой. Зверь устремился за ней, провожаемый визгом остальных сестер. Чувствуя за собой погоню, Варя выскочила на высокое крыльцо, пролетела вниз по лестнице, чудом не свернула себе шею, и тут же прямо за ней в дверь выпрыгнул зверь. Варя потом клялась, что он перепрыгнул через нее, даже хвостом по лицу задел. Она никуда больше не успевала деться, но зверь, не глядя на нее, прянул вниз по лестнице на двор и исчез.

Терем наполнился криками, хозяева и челядь не понимали, отчего переполох, но в воздухе висело ощущение чего-то ужасного. Кто-то внизу голосил «Пожар!», сбивая всех с толку. На крики дочерей прибежали родители; в горнице их встретили бессвязные вопли: «Варьку волк съел!» В одних сорочках князь с княгиней побежали на крыльцо и обнаружили Варю: живая и здоровая, она сидела на середине лестницы и рыдала от ужаса.

Сбежалась челядь с факелами, князь увел жену и дочь в горницы. Обыскали терем и двор, не нашли ни волка, ни каких-либо следов. Думали было, что девкам привиделся страшный сон, но не всем же разом! И правда, на крыльце нашли в щели зацепившийся клочок волчьей шерсти. Но как волк мог попасть в княжий терем, в закрытую горницу? Не муха же, чтоб в оконце залететь.

Когда уже рассвело, обнаружилось, что одна жертва все же есть: бесследно исчезла Мамышиха, нянька и служанка княжеских дочерей. Она спала на постельнике, который раскладывала на полу в горнице. Остался постельник, обувь, верхняя одежда, а сама нянька пропала. Пошли слухи, будто приходил бес и унес ее. Баяли, мол, нацелился бес на княжну-невесту, а там как-то нянька ему подвернулась. То ли он по ошибке ее унес, то ли схватил кого сумел. Мамышиху искали в городе и окрест, но с той ночи никто ее не видел.

Княгиня Варвара слегла и долго не могла оправиться. Такое происшествие, загадочное и ужасное, ни в какое время не примешь за доброе предзнаменование, а когда в доме обрученная невеста – и подавно. Но зачем бесу понадобилась Мамышиха? По Вронску пошли слухи, что, мол, баба-то колдовала тайком, с бесами зналась, недаром же она из лесной чуди. Уж не хотела ли испортить невесту, не сама ли призвала того беса? Княжеские дочери в темноте видели мало, с перепугу запомнили еще меньше, и через несколько дней уже почти уверенно рассказывали, что приходил бес в виде косматого получеловека-полузверя, с волчьей пастью, с рогами и с огромными горящими красным огнем глазами. И как якобы он вонзил когти в Мамышиху и вылетел с нею вместе за оконце, даром что Мамышиха в него не пролезла бы. Ну а бес-то, понятное дело, в любую щелочку проскользнет.

Святослав сильно помрачнел после того случая. Мамышиху ему было не особенно жалко, но явление беса смутило и напугало его, уже озабоченного, пойдет ли Вронску на пользу родство с плечеевскими князьями. Княгиня Варвара, хоть и не смела высказать вслух, явно желала, чтобы Апракса осталась дома. Сама Апракса молчала. После того как сговор был заключен по всем правилам, после благословения епископом отказ от свадьбы могла бы оправдать только смерть невесты, и то ради чести дома Святослав должен был бы предложить другую дочь на замену. Случись сейчас какой раздор, делающий родство невозможным, Апраксе оставалось бы только пойти в монастырь, все равно как вдове. Княгиня Варвара шептала, что уж лучше бы и в монастырь, там безопасно для души и тела. Но Апракса молчаливо держалась данного слова. Вспоминала Романа, мысленно смотрела на него с нежностью и преданностью – уж он-то не может быть виноват в явлении беса. Им придется трудно, но вместе они одолеют и бесов, и людское недоброжелательство. Апракса видела, что несмотря на все сомнения отец не хочет «ломать крест», брать назад слово. В городе болтали, что-де князь разорвет обручение, а если нет, то лучше бы ему так и сделать. Но в княжьем тереме о разрыве сговора речь так и не зашла, и с окончанием жатвы и приближением Рождества Богородицы Святослав начал собирать дочь в дорогу.

В последний вечер перед отъездом семья была молчалива. Святослав посматривал на Апраксу вопросительно, и княгиня Варвара чувствовала: решись дочь сейчас пасть ему в ноги и молить не отсылать ее в Плечеев, он, пожалуй, дрогнет. Но Апракса сидела молча, по виду была спокойна. Мысленно она простилась с домом и видела лишь ту судьбу, что лежит впереди. На том конце дороги ждал ее Роман, он уже казался ей ближе родных. С ним она возродится, станет настоящей женщиной, матерью, княгиней. Они вдвоем сумеют внести любовь туда, где царил раздор, а значит – внести бога. А что предзнаменования дурные, так господь защитит следующих за ним.

В тот последний день на княжий двор зашел отец Ивлой. Обрученную невесту не должны видеть чужие, но старого инока к ней провели, и Апракса очень обрадовалась, что может получить благословение у того, кто учил и наставлял ее с детства. В ее мыслях отец Ивлой был связан с Романом – от него она получала первые вести о лежащем в порубе раненом пленнике, еще не догадываясь, что в нем-то ее судьба.

– Непростую участь тебе бог послал, дочка, – сказал ей отец Ивлой. – Но ты всегда помни: любовь от бога, и всякий любящий рожден от бога и знает бога. Кто не любит, тот не познал бога, потому что бог есть любовь. Бога человеку узреть не дано, но если мы любим друг друга, то бог в нас пребывает. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх. И коли трудно тебе придется в твоей новой доле, всегда помни: любовь – твоя опора. Пребывающий в любви пребывает в боге, и бог в нем56.

Отец Ивлой положил свою изувеченную руку на голову Апраксы; она лишь мельком взглянула в его светло-голубые, небесные глаза, чистые и ласковые, и опустила лицо. В этот миг ей стало страшно: бог необъятен, и любовь его необъятна, но и те угрозы, от которых она спасает, почти ей равны. Отец Ивлой пережил многое, о чем не давало забыть его увечье, но любовь его к божьему миру и людям только возрастала. Он говорил с Апраксой так ласково и серьезно, словно предвидел для нее испытания, равные собственным, но не сожалел о ней, а гордился тем, что господь так на нее полагается.

Слушая инока, княгиня Варвара и три другие дочери плакали навзрыд. Апракса крепилась: сам бог смотрел на нее, и нельзя было показать, будто она жалеет или боится его воли. Укрепляла себя мыслями о святых, которые еще девочками пошли на страшные испытания, но не отказались от бога и любви.

В день Семена Летопроводца57 на ранней заре Апраксу вывели из терема, закутанную в белую шелковую паволоку с головы до ног. Ее сват, боярин Мерцало, у порога взял невесту на руки и понес к телеге. Княгиня с дочерьми, все челядинки княжьего двора провожали ее погребальными воплями и причитаниями. Апракса тоже сделала вид, будто хочет вырваться из рук похитителя, но успокоилась, когда ее посадили в телегу, на мягкие подушки. Федотовна, рыдая, бросила старый башмак вслед выезжающей со двора телеге…

Несмотря на ранний час, множество жителей Вронска высыпало проводить свадебный поезд. Апракса не видела их из-под паволоки, не могла даже взглянуть на родной город, прощаясь с ним, но слышала гул голосов и крики «Сохрани тебя бог!». Была благодарна простым людям: ничья молитва ей не будет лишней. Снова вспомнилось ужасное происшествие с Мамышихой – прошло три недели с той жуткой ночи, но о старой няньке не было никаких вестей. Апракса содрогнулась под паволокой, снова подумав: косматый бес приходил за ней, но схватил Мамышиху. Обознался? Или нянька пыталась защитить ее и сама попала в лапы? Княгиня и ее дочери каждый день молились за Мамышиху, но спокойнее на душе не становилось. Боярыня Евланья, сидевшая с Апраксой в телеге, успокаивающе погладила ее по плечу через паволоку. А Апракса подумала: еще маленькими они спорили с сестрами, кому Мамышиха достанется в приданое. Та их унимала, уверяя, что до их свадеб не доживет. Выходит, она это знала наперед?

На телеге Апраксу привезли к причалу у Оки и перенесли в лодью: с большим грузом, большому числу людей по воде было добираться легче. Вот отроки взялись за весла, кормчий отдал распоряжения, лодья отошла и тронулась, покачиваясь, по широкому водному полотну, как по скатерти.

Когда затих вдали колокольный звон, Апракса еще какое-то время сидела под паволокой, потом боярыня Евланья позволила ей оттуда выглянуть. Свадебный поезд состоял из двух десятков лодий – дружины боярина Мерцало и боярина Полюта – мужа Евланьи. Мерцало тоже был с женой – Маланьей, да у каждой женщины по две-три служанки. «Прямо как на Царьград собрались!» – хмыкнул боярин Полют.

Вниз по течению Оки плыли несколько дней. Апракса заранее думала, что будет грустить и плакать, но дорога утешила ее. Стояли погожие дни – уже не такие жаркие, как в разгар лета, но по-летнему теплые. Голубую реку, в плавных изгибах текущую по желтым пескам, обрамляла темная зелень зарослей, даже березы еще не пожелтели. Выше по берегам лежали скошенные луга, сжатые, уже заново вспаханные и засеянные озимью нивы. Стада черно-белых, рыжих, бурых коров гуляли по лугам и отдыхали в тени рощи, паслись козы и овцы, мальчишки-пастухи сбегались посмотреть на большие незнакомые лодьи. На высоких мысах порой попадались городцы, где над серыми крышами высился крест на маковке деревянной церкви. На прибрежных гребнях стояли села и деревеньки. В полдень останавливались где-нибудь в пустынном месте, выгружались, разводили костер, варили обед. Вечером на закате ставили шатры для женщин, готовили ужин. Можно было бы поискать ночлега в деревнях и городках, но чем меньше княжескую невесту видит чужих людей, тем лучше. По ночам у реки бывало холодно, но боярыни укрывали Апраксу медвежьей шкурой – и тепло, и от сглаза хорошо. На рассвете она выбиралась наружу, проснувшись раньше всех, пока даже отроки-дозорные дремали у костра и лишь кто-то бдил одним глазом, похожий на филина. Река, дальний лес, луга – все было хрустально-прекрасно в раннем свете утра. Апракса смотрела вдаль, пока не начинала кружиться голова от ощущения, будто она сама, как небо, простирается на всю ширь, сколько видит глаз. И твердила про себя, как молитву:

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит»58. Так сказал ей епископ Арсентий, когда благословлял. Божья любовь – как небо, покрывающее весь белый свет. Впереди ее ждали битвы, а любовь была и оружием ее, и щитом, и крепостью, и наградой. Эта любовь переполняла Апраксу и несла ее, как река, вперед, навстречу судьбе.

В начале последнего перехода к Плечееву Апраксу с утра опять закутали в паволоку и разрешили немного подсматривать через щелочку.

О том, что цель близка, Апракса узнала, расслышав вдали над рекой колокольный звон. Улыбнулась под паволокой: впору подумать, что назад вернулась, а во Вронске как звонили, так и звонят, вызванивая ее обратно. Но нет – этот звон означал, что она на другом конце своего пути, на пороге своей новой жизни, иного мира. Однако увидеть его она пока не могла, и боярыни рассказывали ей, каков Плечеев-град: три части, два защитных вала, взбирающиеся все выше на мыс, а на самой вершине – золотой крест собора протыкает небеса и сверкает так, что глазам больно: там начинается царство святых, туда смотреть нельзя.

Когда причалили, из лодьи невесту опять несли на руках. Встречать пришел женихов сват – боярин Иерофей, его Апракса узнала по голосу. Сваты знакомились, Иерофей подошел поздороваться с Апраксой, но она смогла только кивнуть в ответ – невесте подавать голос не полагается, она сейчас все равно что мертвая.

Апраксу посадили в телегу, повезли, и она ничего не видела, только слышала гул толпы. Евланья рассказывала: проезжаем торжище, потом за вал, через посад, другие ворота – Нижний город, а там и детинец, все вверх на гору. Гул голосов был не тот, что во Вронске – не доброжелательный и сочувствующий, а настороженный, даже тревожный. Крепло чувство, что вот-вот ей предстоит вступить в битву. Неужели плечеевских жителей так тревожит, что она – дочь Святослава вронского, из враждебного рода? Имея оружием любовь, трудно будет убедить их, что она не несет Плечееву зла. Но никаким другим оружием здесь и не поможешь.

Привезли гостей из Вронска на боярский двор в детинце. Апраксу вслепую провели в дом и только в горнице сняли паволоку. Она оглядывалась – вот и ступила в свои будущие владения, и даже кусочек неба за слюдяным оконцем казался каким-то особенным, не таким, как дома. В горнице, кроме Евланьи с Маланьей, обнаружились еще две пожилые женщины: Вивея – хозяйка дома и ее невестка Лексана, Иерофеева жена. У Вивеи Апраксе предстояло прожить оставшиеся дни до свадьбы – уже недолгие. Обе пожирали ее глазами, и это было единственное у них общее. Вивея, низенькая, круглая, румяная, выглядела испуганной, будто к ней в дом медведицу из леса привезли и в горницы водворили. Лексана – рослая, худощавая, смуглая, с живыми молодыми глазами, отличалась решительной повадкой, но сразу понравилась Апраксе как-то больше смирной Вивеи: в Лексане чувствовались сила духа и произрастающая из нее доброжелательность. Тому, что и она смотрела на Апраксу пристально и немного тревожно, дивиться не приходилось: две старые боярыни оценивали свою будущую госпожу, что годилась им во внучки.

– Отдыхай, Святославна, – на прощание сказала ей Лексана. – Завтра или через день княгиня наша, Феофания Ростиславна, к тебе наведается.

Апракса снова кивнула. Куда охотнее она повидала бы Романа, но этого нельзя – она увидит его только после венца, когда с нее снимут паволоку, а до того им ни словом, ни взглядом не обменяться. Встреча с его грозной бабкой виделась ей еще одним предсвадебным испытанием, самым тревожным и трудным.

Феофания явилась на следующий день. По первому взгляду, который она бросила на Апраксу, невеста поняла: они обе видят одна в другой «медведицу лютую». Когда-то давно Мамышиха рассказывала сказку: мол, в одном царстве-государстве был обычай такой, что когда сын жену приводил, невестка убивала свекровь, чтобы стать хозяйкой в доме. Мол, старуха сына женила, больше не родит, уже не нужна. Оттого-то, сказала Мамышиха, и идет между невесткой и свекровью вечная война, что свекровь от невестки погибели ждет. Что ты за страсти рассказываешь, сказала тогда княгиня Варвара, но оно ведь и правда так…

Войдя и отвечая на поклоны, Феофания взглянула на Апраксу с пристальным прищуром. Апракса бросила на нее лишь один взгляд и опустила глаза, но успела разглядеть. Феофания была роста среднего и уже немного согнулась от старости. Располнела и двигалась неуклюже. Морщинистое лицо не сохранило никакой красоты, зато выражает привычную властность. В очертаниях лба, в изломленных седых бровях Апракса сразу увидела общее с Романом, но это сходство не смягчило ее сердца к старухе, а сильнее напугало, как признак оборотничества. Сердце сжалось: в одном доме с такой бабкой, привыкшей к единовластию, жизнь молодой женщины может стать сплошным мученьем. Про таких говорят «поедом ест». Если только муж не заступится, если люди не скажут, что старухе-то пора в монастырь. К чему ей сидеть в доме, где появилась новая, молодая хозяйка?

Потолковав о дороге и здоровье Святославова семейства – болезнь княгиня Варвары из-за беса, как и все это происшествие, от нее, конечно, утаили, – Феофания пожелала осмотреть приданое. На это она имела полное право, как старшая женщина в семье жениха. Апракса осталась в горнице, и Евланья с Маланьей проводили Феофанию в подклет и растворили все лари и укладки. Феофания принялась перебирать рукоделье, две рубашки даже вынесла на свет и чуть ли не носом пролазила все швы. Евланья с Маланьей переглядывались тайком над ее головой: что за диво? Думает, ей криворукую неумеху привезли?

Вернувшись в горницу, Феофания обронила несколько одобрительных слов о приданом: мол, матушка позаботилась. Потом села и устремила пристальный взор на Апраксу. Та сидела, дрожа, – само присутствие старухи подавляло, словно та выдыхала цепенящий яд. Апракса жалела, что не может сейчас спрятаться под паволокой.

– Ох, девонька! – вздохнула Феофания, словно видела обреченную на неминучую смерть. – Как же ты решилась на это? Может, батюшка родимый тебя против воли к нам отправил?

– Н-нет. – Апракса быстро глянула на нее и отвела глаза: вид Феофании показался ей противным, как если бы тут сидела огромная уродливая жаба в богатом очелье с рясками. – Я сама… Охотой пошла.

– И не боязно тебе? Чужой край, да и нелады у нас издавна бывали, между вашими, рязанскими, и нашими, суздальскими.

– Я не первая такая. – Апракса повторила доводы, которыми ее утешали боярыни. – И раньше бывало, что через женитьбу вражду усмиряли.

– Трудное это дело – вражду смирять. Князья великие, иереи мудрые и то не справляются.

– Я Романа Глебовича любить буду. – Апракса наконец подняла глаза и прямо взглянула в лицо Феофании. – Он того стоит. А где любовь, там бог. Где бог, там мир, благо и всяческое устроенье.

– Ну, дай бог, – небрежно обронила Феофания, словно не услышала стоящего ответа.

Поднялась медленно, опираясь на клюку, будто хотела подчеркнуть свою старость и немощь.

– Ведь и ты, госпожа, – Апраксу вдруг толкнул порыв смелости, – когда выходила за старого князя Романа, между суздальским родом и плечеевским вражда была. Ты же не побоялась, и бог тебе помог: сына родила, двоих внуков вырастила, сорок лет оберегала землю Плечеевскую. И мне бог поможет.

– Я? – Феофания обернулась в удивлении, как будто ей не приходило в голову равнять себя с этой девчонкой. – Я вышла за князя Романа, а князья рязанские моих отца и брата убили подлым образом, бога не побоялись. Сорок лет я то горе избываю, за души убиенных молюсь.

Апракса поймала ее взгляд, и ей стало так страшно, будто перед ней была уже не жаба, а змея, распахнувшая зубастую пасть во всю эту горницу, Апракса же перед ней что птичка. В этих тусклых глазах жила ненависть, не утихшая за сорок лет. Мельком вспомнились предупреждения родных и страх Марии перед этим браком, который там, во Вронске, казался Апраксе детским. Не зря ли она так храбрилась дома – как ребенок, что не боится медведя, пока тот не покажет зубы?

Ничего не добавив, Феофания повернулась и ушла. Апракса закрыла лицо руками, желая спрятаться от этого ужаса. Две ее боярыни переглянулись: не следовало при Феофании поминать то старое избоище. Другая женщина пожалел бы юную невесту, увидела бы в ней сходство с собой, помогла найти более добрую судьбу, чем самой досталась. Но Феофании и сейчас казалось, что приласкать девушку рязанского рода значит предать своих.

Но делать уже нечего – сейчас Апракса была для людей все равно что покойница, и только свадьба могла вернуть ее в белый свет, в круг живых.