Глава 2

Феофания вернулась домой не в лучшем духе, чем оставила Апраксу. Направляясь на эту встречу, она надеялась, что невеста окажется худой – старой, некрасивой, неумной, – такой, какую и родителям не жаль отослать с глаз долой, все равно куда. Такая была бы неопасна, сидела бы у себя в тереме, а как родит, так можно и в монастырь проводить… Но нет – Святославова дочь не оправдала надежд и тем встревожила ее. Не так чтобы красавица, но от твердого взгляда умных серых глаз Феофанию пробирала дрожь. В спокойном юном голосе сказывалась сила духа, смелость и упорство. Зная, что старший внук не слишком падок до женской красоты, Феофания чуяла: именно эту он полюбит, как свет в окошке. И случится самое страшное, что она только могла вообразить: власть над умом и волей Романа уйдет от нее к дочери Святослава, земля Плечеевская вновь окажется под влиянием вронских и рязанских князей. На миг Феофания пожелала немедленной смерти, чтобы не видеть этого. Уцепиться бы за царство небесное, когда земля Плечеевская покатится в бездну…

Но за несколько вздохов Феофания опомнилась. Ей ли, старой медведихе, сдаться перед девчонкой, едва ступившей на землю Плечеевскую? Первая ее попытка обрести оружие не оправдалась: как ни надеялась она найти сходство между теми двумя рубашками, которые нашли на себе ее внуки после своего таинственного исчезновения, и приданым вронской невесты, приходилось признать – рука не та. На тех двух рубахах стежки были крупные, швы небрежные, да и само полотно толще, явно деревенской работы. А здесь льняные нити тонкопряденые, швы ровные, стежки крохотные – работа тщательная, неспешная. Такую делает женщина, которую ни квашня, ни корова, ни гряды огородные, ни ребятишки, ни горшки в печи не отвлекают. Женщина, шьющая с любовью, в каждый стежок вкладывающая молитву и божье благословение к тому, кто станет рубаху носить.

Должен быть другой способ избыть беду. Пусть даже придется кое-чем пожертвовать. «Ради внуков, ради земли нашей… – убеждала себя Феофания. – Чего не отдам ради них? Лишь бы они благополучны были. А меня бог простит… за всю жизнь мою, трудов исполненную. Разве я когда о себе думала? Мужу угождала, внуков, почитай, одна подняла, сама, как челядинка, всяк день на заре всю жизнь поднималась, на перинах не разлеживалась. Да и теперь я разве о себе радею? Мне что – пойду в монастырь, буду жить в чести и покое. О них сердце болит, о внуках, о земле Плечеевской. Только бы мне их защитить…»

По спокойному лицу княгини никто не заподозрил бы, какие муки ее терзают. Когда Феофания позвала: «Поди-ка, Вива, ко мне поближе», та охотно пересела, не ожидая никакого беспокойства.

– Лиска, поди в сенях посиди, чтобы никто не влез, – велела княгиня челядинке. – Да дверь затвори как следует.

Вивея поерзала, ожидая чести доверительной беседы. Чуяла – речь пойдет об Апраксе. Пришествия новой княгини боярыня ждала без радости: Апракса ее честью не пожалует, зачем такая старуха молодой госпоже? Ей внучки Лексаны в подруги пойдут, их-то она и приблизит к себе. Вивея подумывала: когда старая княгиня пойдет в монастырь, что считали неизбежным, не пойти ли за нею, тоже ведь вдова? Так бы, вместе, и век свой окончили…

– Ну-ка, Вива, – княгиня пристально взглянула в глаза своей старой подруге, – рассказывай, что за дела у тебя с той колдовкой были.

– К-какие дела? – Вивея опешила.

За несколько дней она успела выбросить из головы случай с беглым бычком и телкой-мороком.

– Вот и я хочу знать – какие. С той миловской колдовкой, Агнеей.

– У меня с ней никаких дел нет! – Вивея честно таращила свои голубые глаза, но княгиня видела в них страх. – Зачем мне с колдовками водиться? Истинный крест…

– Не крути, Вива. Ты неспроста ее знала. Двадцать лет назад, ты сказала? Какие-такие бабьи дела у тебя с ней были?

– У меня… – Вивея сперва вспыхнула румянцем, потом побледнела. – Не было у меня дел… – едва выговорила она: уже точно знала, о чем зашла речь.

– Вива, ты меня не пробуй обмануть, – ласково ответила княгиня, но эта ласка была что железная петля на горле. – Ты мужу своему небось глаза отвела, он не догадался ни о чем, ну а от меня-то что таишься? Годыни уж сколько на свете нет, а я тебе не в упрек этот разговор завела.

– Годыни? – растерянно повторила Вивея, будто успела забыть, как звали единственного мужа.

– Ну а кого же – царевича Девгения59? Небось ты понесла невзначай от удалого молодца, пока Годыни дома не было, а потом спохватилась. Умна ты, Вивеюшка, хитра была и ловка: я тебя чуть не всякий день вижу, а и не приметила ничего. А та колдовка тебе помогла беду избыть потихоньку, да?

Ожидая ответа, Феофания усомнилась в своей проницательности: голубые глаза Вивеи превратились в два круглых озера недоумения и растерянности.

– Й-йя понесла? – квакнула та. – Да княгиня-матушка… да я бы… Как? Ни в жизнь я и не взглянула на иного какого молодца! Истинный крест! Кто ж тебе такое про меня наплел, какая змея? Леська, что ли? Она, кикимора? Ты ее больше слушай! Она бы лучше на себя поглядела! О своих бы грехах потревожилась, чем на других напраслину возводить!

– Вивеюшка, я тебя не виню! – Княгиня милостиво похлопала ее по пухлой ручке. – С кем не бывает, бог тебе грех давно простил, а передо мной твоей вины нет. Кто я, чтоб тебя судить? Господь сказал: не судите… Только ты, коли хочешь со мной в дружбе быть, всю правду мне расскажи. Даю тебе слово княжеское: во мне будет скрыто, как огонь в кремне.

Княгиня говорила мягко, но ее твердый взгляд пронзал как железо, отсекая даже возможность не подчиниться.

– Всю правду? – взвизгнула Вивея. Мысль, что княгиня считает ее прелюбодейкой, пусть и в далеком прошлом, привела ее в такой ужас, что молчать она не могла. – Это Леська, змея, тебе на меня наговорила! А это не мой грех, это ее грех! Она и сама хороша, и дочка у нее такая же была!

– Дочка?

– Да! Кто тот молодец, я не проведала, а было все так…

***

После этой тайной беседы княгиня еще несколько дней ходила в задумчивости и улыбалась натянуто. Мысли ее были где-то далеко. Даже Роман заметил и спросил, здорова ли она.

– Здорова я, голубчик мой! – ласково ответила Феофания. – Да ведь не у тебя одного старое время кончается, новое начинается. Бог нам обоим долю дает: тебе – под венец, а мне – под апостольник. Размышляю, как мне все дела земные в порядке оставить, чтобы новой княгине передать.

– Ох, госпожа, не спеши! – Роман ласково тронул ее за локоть. – Ты как мне была заместо родной матери, так и Апраксе будешь. Поживи с нами еще, пока она во все дела войдет, к месту привыкнет. А там бог детишек пошлет – нам твои советы понадобятся.

Он не хотел отговаривать бабку от монашества совсем – ей же на благо будет посвятить последние годы жизни богу. Но даже Роман, в мягком тумане влюбленности, чувствовал боль разрыва с былым домашним укладом и понимал, что по житейской опытности Апраксе до бабки далеко.

– Я и не спешу! – Феофания в ответ похлопала его по руке. – Пока нужна, не покину вас, мой голубчик. Может, и Всевушку еще женить успею. Но вот хочу съездить на днях в Георгиевский монастырь, поговорить с матушкой Валиной о будущем моем устройстве.

Против этого возразить было нечего, но и княгиня не спешила. Задуманное ею дело требовало глубокой тайны. Осуществить его на княжьем дворе было невозможно – слишком много глаз. Тут, как ни таись, а кто-нибудь да заметит, кого к тебе провели, с кем говорила. Мигом толки пойдут, и прощай, тайна. Все равно что на Соборной площади о своем замысле закричать. Да и в Плечееве едва ли сыщется столь неприметное место. А вот монастырь на Избоище – другое дело.

Требовался помощник. Кроме княгини, о сути дела знала только Вивея, но она не годилась: ловкости не хватит. Несколько дней княгиня раздумывала, приглядываясь к челяди и словно взвешивая толковость и преданность каждого на мысленных весах, пока однажды, стоя в одиночестве на крыльце, не подозвала к себе проходившего мимо отрока Богдальца.

– Ну, отроче, – она кивнула в ответ на его низкий поклон, – вижу, ты парень скромный и честный.

– Благо тебе будь на добром слове, госпожа! – Богдалец еще раз поклонился, а потом устремил на нее взгляд голубых ясных глаз.

– Поднимись-ка сюда. Не кричать же…

Богдалец взошел на крыльцо и остановился в шаге от госпожи.

– Есть у меня дело некое, тайное, – тихо заговорила она. – Истинно ли ты предан князю, не выдашь ли?

– Ни за что не выдам, госпожа. – Богдалец не клялся, но в его спокойном голосе была достоверная твердость.

– Надо будет тебе завтра съездить кое-куда. Возьмешь лошадь, скажешь Ямансару, я приказала, но больше ни слова никому. Молчи, как кремень.

– Буду молчать, госпожа.

Княгиня пристально наблюдала за лицом отрока, но в его глазах не сверкнуло любопытства – только внимательное ожидание. Это подбодрило ее, и она продолжала:

– Завтра поутру поедешь в село Милово. Найдешь там Агнею, Ермолаеву женку, колдовку. Ей передашь поклон от боярыни Вивеи и боярыни Лексаны, скажешь, что хотят с нею повидаться и за услугу хорошо заплатят. Обо мне не поминай. Но следи как следует – чтобы тут же собралась и с тобой поехала. А то еще вздумает бежать по глупости. Дала бы я больше людей, да шуму не хочу, верю, ты один управишься. Привезешь ее не сюда, а на Избоище, в Георгиевский монастырь. Знаешь, где это?

– Знаю, госпожа.

– Как отойдет обедня, я из храма выйду, пусть она ко мне подойдет, будто с какой нуждой. Имени своего чтобы никому не открывала. Если спросят, пусть назовется… ну, Феклушкой из Желанова. И ты, если что, ко мне приди и скажи: мол, Феклушка из села Желаново просит допустить поклониться, понял?

– Понял, госпожа.

– На вот. – Феофания сунула ему в руку две «змеиные головки». – Одну тебе за службу, другую ей за дружбу. Все, ступай. Надеюсь на тебя.

Богдалец поклонился и сошел с крыльца. Не клялся в преданности, не уверял, что все сделает, и это спокойствие убеждало княгиню в верности выбора. Ему и на ум не всходило, что можно не выполнить порученное или в чем-то нарушить зароки.