Глава 3

Агнея и Елеса вдвоем были дома, когда сперва залаял пес, предупреждая о гостях, а потом в ворота постучали. Елеса вышла, отворила калитку и с удивлением уставилась на незнакомого отрока, державшего в поводу коня. Их взгляды встретились и будто споткнулись друг о друга; белый свет пошатнулся в глазах Елесы, земля дрогнула под ногами. В голубых глазах отрока мелькнула некая искра и тут же скрылась.

– Дай тебе бог добра, девица! – Отрок, светловолосый и приятный собой, вежливо наклонил голову. – Дома ли твоя матушка?

– У четырех братьев она, что одним кушаком подпоясаны, одной шапкой покрыты60, – неприветливо ответила Елеса, словно выставляя преграду.

Но отрок не смутился, а как будто понял.

– Что делает?

– Безволосую голову на место кладет61.

Отрок был всем хорош: ясное лицо, светлые кудри, голубые глаза с открытым и дружелюбным выражением, опрятная чистая одежда. Однако Елеса насторожилась, будто видела перед собой вестника беды, и даже радовалась, что ее причудливый дар-проклятье преграждает ему путь.

– После выметет черное поле, нагонит белого скота, будет полон хлевец бесхвостых овец, одна была с хвостом, и та ушла62.

– Надобно мне с Агнеюшкой словом перемолвиться. – У гостя даже бровь не дрогнула в ответ на эти несуразицы. – Пока не пришла пора хлебы в печь сажать, пусть она поговорит со мной.

– Ступай, если пройдешь через четырех братьев и двух сестер: двое стоят, двое лежат, пятая ходит, шестая водит63.

Пройдя вслед за Елесой в избу, отрок поклонился хозяйке и объявил: прибыл-де из Плечеева с приглашением для Агнеи. Та встретила это как давно ожидаемую неприятность: раз уж Вивея и их былое знакомство всплыли из глубины времен, как давний утопленник из омута, и прислали сюда Ратимира, следовало ожидать и других гонцов. Агнея не знала покоя, но никому не говорила ни слова, хотя вся семья видела неладное.

– Боярыня Вивея? – удивленно повторила Елеса и взглянула на мать. – Ты разве знаешь такую?

– Знавала когда-то… тебя еще на све… – Агнея осеклась и сглотнула.

– А Лексану я… – оживленно начала Елеса, но тоже осеклась и прикусила губу. – Вроде что-то слышала. Говорят, добрая женщина.

– Верно говорят: боярыня Лексана женщина добрая, никого напрасно не обидит. И вот еще, это тебе за дружбу. – Отрок выложил на стол две «змеиные головки». – Боярыни тебе добра желают, Агнеюшка.

Агнея подавила вздох, Елеса чуть заметно улыбнулась. Одной это напомнило лес и бычий череп, а другой – суету Скотьего торга.

– От кого это? – спросила Агнея. – От Вивеи?

– Ну не от меня же, – чуть помолчав, ответил отрок. – Собирайся поскорее, матушка. До конца обедни надо нам быть в монастыре, а туда ехать десять верст, да переправа.

Некоторое время Агнея смотрела перед собой, покусывая губу изнутри. На лице ее застыла обреченность, встревожившая Елесу. Она знала, что мать легко пугается, но также знала, что Агнея горазда выкручиваться и сдается очень неохотно. Почему же у нее теперь такая тоска на лице, словно не чает вернуться живой?

– Матушка, ну что с тобой? – Елеса подошла и обняла ее. Шепнула: – Хочешь, я за тебя поеду?

– Нет, нет! – Агнея в еще большем испуге оттолкнула ее. – И не думай. Это наши дела… старых баб. Обожди во дворе, отроче, – сказала она посланнику. – Оденусь, приберусь и тотчас же выйду.

Отрок вышел за дверь, а Агнея притянула к себе Елесу и шепнула:

– Как мы уедем – к отцу ступай. Прямо сразу уходи. Ильяшка к вам дойдет и расскажет, чем все обернется.

– А как же хлеб?

– Стефаниду попроси.

– Дело опасное? Может, я за отцом сбегаю и его приведу?

– Отцу расскажи, а там как он велит. И это забери. – Агнея сунула Елесе в руку «змеиные головки».

Вскоре Агнея, вымывшая руки от муки, вышла во двор, в чистом, но скромном уборе, как прилично для монастыря. С дровяной колоды забралась на лошадиный круп, уселась позади Богдальца, и они тронулись в путь.

От Плечеева на высоком мысу Агнея в этот раз увидела только причал и крайние улицы посада. На краю причала Богдалец оставил кому-то лошадь и провел Агнею в лодку. Два отрока перевезли их через Оку и остались ждать. Дальше пошли пешком и вскоре оказались возле деревянного тына, ограждавшего Георгиевский монастырь.

По случаю воскресного дня ворота были открыты для богомольцев из соседних деревень, да и из Плечеева люди охотно сюда ездили: инокини были все из местных семей, начиная с игуменьи, матери Валины, в миру Виринеи Богуславны. Под взглядом склонившей голову темноглазой Богоматери с надвратной иконы Богдалец и Агнея прошли во двор. Слева высилась простая деревянная церковь, из открытых дверей доносилось пение. Справа и спереди двор ограждали два ряда рубленых келлий и клетей. Народу здесь было несколько десятков: мужчины и женщины сидели на длинном церковном крыльце и под стенами в тени, негромко разговаривали, и еще двое богомольцев, похожих на мать с сыном, не привлекли внимания. Напротив церкви росла большая старая береза, ронявшая золотые листочки, вдоль стен келлий тянулись кусты смородины, кое-где небольшие гряды, уже пустые. Везде виден был порядок – матушка Валина управляла своим хозяйством умелой рукой.

Богдалец завел Агнею в церковь, в пронизанную огонечками свечей полутьму, где еще шла литургия. Феофания стояла близ алтаря, и ее они за толпой не увидели. Когда люди стали выходить, Богдалец в числе первых вывел Агнею наружу и остановился с боку от паперти, ближе к тыну. Пропустив всю толпу, неспешно вытекавшую из храма в сторону открытых ворот, они ждали, но княгини не было. Агнея переминалась с ноги на ногу, Богдалец стоял спокойно.

Наконец Агнея заметила, как из церкви показалась внушительного вида старая женщина, одетая неброско и притом богато: коричневое нижнее платье, синий вершник с тонкой серебряной вышивкой, синий плат и узорные ряски по сторонам величавого морщинистого лица. Остановившись на нижних ступенях, женщина неторопливо огляделась, ее строгий взгляд зацепился за двоих ожидающих. Богдалец тронул Агнею за руку и направился к ступеням. Они подошли; женщина взглянула на них сверху.

– Вот, госпожа, это… Феклушка из Желанова, просит с тобой словом перемолвиться. – Богдалец поклонился, и Агнея на миг раскрыла глаза: с чего это ее какой-то Феклушкой назвали.

Женщина величаво кивнула, сошла со ступенек и двинулась, будто разминая ноги, в обход церкви, через двор и вдоль дальнего ряда келлий. Миновала трапезную и углубилась в проход между задней стеной церкви, крайней клетью и тыном. Местечко было глухое, укрытое от глаз со всех сторон, но приятное: везде зелень, наверху шумят березы и клены, вокруг шиповник, усыпанный красными ягодами. Даже ухоженная могила прежней игуменьи, Аскитреи, под стеной церкви, отмеченная каменным крестом, в окружении кустов шиповника смотрелась приветливо. Весной и летом, когда шиповник цветет и благоухает, отсюда и уходить не захочешь, подумала Агнея. Среди кустов стояла врытая в землю скамья: матушка Валина любила здесь сидеть, перебирая четки и поглядывая на церковный крест.

У скамьи старуха остановилась и обернулась, поджидая. Когда из-за кустов вышли Богдалец с Агнеей, села и знаком приказала Агнее сесть возле нее. Та поколебалась, но все же присела на край, как могла дальше от старухи, раз уж сама предлагает. Видимо, не по доброте та ее усадила, а потому что издали не услышит.

– Так ты – Агнея из Милова? – Глаза старухи будто шарили у Агнеи в душе.

– Дай бог тебе добра. Ты – боярыня Лексана?

Богдалец, приглашая Агнею сюда, не упомянул никого, кроме Вивеи и Лексаны, а что это не Вивея, Агнея видела и сама. Они не встречались лет двадцать, но не верила она, что невысокая, пухленькая, голубоглазая боярынька может за эти годы стать этой вот железной старухой с привычной властностью на суровом лице.

Женщина помолчала, видимо, прикидывая, не согласиться ли на это имя. Потом разомкнула тонкие уста.

– Нет. Я – княгиня Романа Глебовича-старого, отца Глеба Романовича, деда Романа Глебовича. Феофания. Слыхала ты обо мне?

Агнея уловила только слово «княгиня», а дальше княжеские имена слиплись в один ком. Сообразив, кто перед ней, она чуть не сорвалась со скамьи, как испуганная птица, хотела отпрыгнуть, но старуха властно повела рукой, и Агнея застыла.

– Сиди, – вполголоса приказала Феофания. – Не скачи. Никому не надо знать, что мы виделись. Разумеешь?

Агнея кивнула, не столько испуганная, сколько ошарашенная. Голова шла кругом. Вивея знала ее по давнему времени и могла заиметь новую нужду в помощи. Но старая княгиня откуда о ней знает и чего может от нее хотеть? На хворую не похожа, да и захворай – Агнея ей в лекарки не годится, слишком еще молода.

– Поди, отроче, там постой. – Княгиня указала Богдальцу на поворот тропы вокруг церкви.

Он отошел туда, шагов на десять, и теперь не мог слышать их разговор, зато перекрыл бы путь любому, кто попытался бы к ним подобраться.

Агнею пробирала дрожь. Феофания держалась спокойно, но присутствие ее до оцепенения подавляло сельскую жительницу, не привыкшую к таким большим людям. Сама ткань ее платья казалась какой-то особо значительной, не говоря уж о морщинистых руках в золотых самоцветных перстнях, сомкнутых на вершине резной клюки. В лицо княгине Агнея избегала смотреть. У нее имелись две ценности: ее жизнь и ее дети. На какую из них покушается жена и мать бывших плечеевских князей, бабка нынешнего, что желает отнять? Ведь не для того же она вызвала на свидание простую сельскую знахарку, чтобы что-то ей дать! Такие вспоминают о простых людях, только когда им что-то от них нужно. У простых людей так мало имения, но большим нужно и это!

С каждым вздохом молчание давило сильнее. Не мог его развеять даже приятный свежий ветерок: скользил по ветвям берез над головами, бросал блестящие монетки на головы двух хмурых женщин в надежде их задобрить. Агнея смахнула с колен золотой лист; ее трясло, однако хватало присутствия духа молчать и ждать, пока цель этой загадочной встречи разъяснится.

– Говорят про тебя, Агнеюшка, будто хитростями ты разными владеешь, мудрёный глаз64 имеешь, – наконец начала княгиня, когда молчание из многозначительного уже становилось глупым.

– Не с хитростью, не с мудростью, а с божьей помочью живу, – скромно ответила Агнея.

– Можешь скотину закрыть и отыскать, порчу-урок навести и снять, лихую болезнь какую подсадить и вывести, любжу делать65 – на ту и на эту сторону все знаешь.

– Зла добрым людям не делаем, это ни к чему нам, – сдержанно отвечала Агнея, от этих восхвалений не ожидая себе добра.

– Ты меня-то за дуру не держи, Агнеюшка…

От предположения, будто она способна на такую дерзость, Агнея снова вскинула глаза. Княгиня смотрела нее с пытливым прищуром.

– Ты ведь у Ратимира бычка увела.

– Не я, госпожа, вот те крест.

– Стало быть, мужик твой. Бычка съели, кости разбросали, а за телку посовестились куны у себя оставить, воротили.

– Лесовой воротил. И бычка того волки съели, не мы, вот те крест. Боярин сам на костях волчьи зубы видел.

– Слушай меня, Агнея, – настойчиво потребовала княгиня. – Ты меня впервые видишь, а мне все про тебя ведомо. Такое ведомо, что и бычок тот не больше мухи покажется. Знаю, что двадцать лет назад ты сама к Иерофею в дом явилась, когда его дочка, Виринея, рожать дитя собралась.

Агнея сильно вздрогнула. Она ожидала, что об этом пойдет речь – то давнее дело связывало ее с Вивеей, – но все же эти слова прозвучали как гром из тучи, которая висела над головой, но все медлила разразиться. Возражать не стала: раз княгиня знает о связи ее с Виринеей, стало быть, Вивея выболтала все. Агнею заклинала всеми святыми молчать – и Агнея молчала. А сама выдала.

– За хозяйку там была в ту пору Вивея, – продолжала княгиня, – Иерофей в степи с половцами ратился, а Лексана в Киев на богомолье ушла, ради дочки своей беспутной. Думала, ей только к Михайлову дню срок, а ее уж на Успенье прихватило. Вивея была баба молодая, неопытная, кому иному сказать боялась. Брат с невесткой ее оставили за дочкой смотреть, заклинали тайну сохранить. Она и возмолилась: матушка Богородица, Параскева Пятница, не оставьте милостью, пошлите подмогу. В дверь стучат – а это ты. Она уж думала, сама Пятница к ней пожаловала. – Княгиня усмехнулась.

– Не так все было! Позабыла боярыня с перепугу! Не стучала я к ней в дверь. Откуда мне знать, что у бояр деется? На торг я шла мимо бань, что у Баранца, а тут из одной выбегает бабенка, глаза с ложку, рот плошкой, вопит кошкой: помогите, люди добрые! Совсем, видно, с перепугу ума лишилась. Я ей: что с тобой, угорел кто? Пожар? Она: бабить можешь? Я, мол, приходилось. Она, мол, идем со мной, ради Христа, а то и девка помрет, и младенец, с меня за них спросят, что я брату скажу? Ну, я и пошла с ней. В бане лежит девка, у нее схватки давно, дитя идет спиной, уже обессилела вся, белая как береста, и при них никого. Я и осталась. Нельзя не помочь.

– Приняла ты роды, дитя забрала и с собой унесла…

– Парнишка чуть жив родился, раз вздохнул да и затих, – вставила Агнея. – Я его в рушник завернула, в пестерь уложила. Вивея сама молила унести, чтобы не увидел никто.

– И что же ты с ним сделала? – Княгиня чуть подалась к ней.

– Как водится: в поле на росстани похоронила, во сыру землю зарыла. Потом платок бросила и сказала: во имя Отца и Сына и Святаго Духа, будь Иван. По-иному, ты знаешь, нельзя мертвых младенцев крестить. А теперь он у Бога в руках, у Богоматери под покровом.

– А Иерофей с Лексаной знают?

– Почем мне знать, я их в глаза не видала. Сказала им Вивея, нет ли – пусть с нее спрашивают.

– Вивея, как опомнилась, сказала, что дитя под порогом в бане зарыла. Да Иерофей с женой о нем не много думали, у них посильнее горе было… Умерла ведь Виринея, родимши.

– О! – Агнея, не знавшая этого, снова вскинула на нее глаза. – Она живая была, когда…

– И дня не прожила. Вивея говорит: ты ее душу украла.

– Я? – Агнея возмутилась. – Зачем мне ее душа?

– Ты и душу матери, и чадо унесла. Кто видел, как ты его хоронила? – Княгиня снова подалась к ней. – Только ветры буйны да звезды частые? А может, ты его в печи изжарила да съела с твоим мужиком-колдуном?

– Не ела я никого! – От возмущения Агнея крикнула так громко, что Богдалец, спиной к ним созерцавший монастырский двор, обернулся. – Я что, по-твоему, Баба-Яга – Костяная Нога? Покатаюся, поваляюся на Ивашкиных косточках, Ивашкина мясца поемши? Я им доброе дело сделала, а ты меня какой-то бесовкой выставляешь!

– Какое ж доброе – ни дочери, ни внука в живых не осталось.

– Так, видно, бог судил. – Агнея выпрямилась на скамье. – Я не Пятница, мертвых воскрешать не умею. Коли кому угодно в девках рожать, без божьего благословения, с меня-то какой спрос?

– А вот я Иерофею поведаю, кто у его дочери жизнь отнял и внука старшего в лес унес, бесам на прокорм. Позовет он тебя на суд. И хорошо еще, коли князь, на радостях о своей свадьбе, помилует тебя, жизни не лишит, велит сослать в дальний монастырь, на вечное покаяние, на хлеб и воду…

Несколько мгновений Агнея сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в шум березовой листвы, потом перевела вызывающий и мрачный взгляд на Феофанию.

– Ну коли ты, княгиня плечеевская, гибели моей желаешь, мне не тягаться с тобой. Скажи хоть, чем я перед тобой провинилась? Ты женщина старая, тебе на белом свете самой мало жить осталось, зачем меня хочешь с собой уволочь?

Феофания помолчала.

– Мне, Агнея, твоей гибели не надобно, – промолвила она наконец. – Сослужишь мне службу – тогда я про твои грехи забуду…