Глава 4

Елеса жила на Ермолаевой заимке третий день и совсем извелась от беспокойства за мать, а Ильяшка все не являлся. Ночью спала плохо, слышала каждый шорох и скрип. Так узнала, что на третью ночь отец после полуночи тихо встал и вышел наружу. Больше она ничего не слышала, но чутье ей говорило: серым волком он канул в лес. Тогда Елеса и вовсе бросила попытки спать: еще немного полежала на лавке, потом встала и вышла. Сидела на завалинке, глядя в ночной лес и прислушиваясь к его звукам. Ей не было страшно: она знала, кто там может бродить, – из лесных зверей, из живых и неживых. Она обладала врожденной храбростью перед темным светом – от отца получила, за что отец ее любил, а мать немного завидовала и в глубине души почитала собственное порождение. Елеса давно поняла: Агнея, имея матерью знаменитую и сильную ворожею Соломониду, стремилась стать такой же, выбрала в мужья того, в ком была эта же сила, превосходившая ее собственную. Но брак с Ермолаем не мог дать ей того, чего дало Елесе кровное родство с ним.

Несколько лет назад Елеса однажды спросила мать, как она нашла Ермолая, – он ведь не из Милова, да и в других селах и деревнях волости не имел родни ни единого человека. Было то в разгар зимы, в глухой поздний вечер, когда густая метель мела, занося миловские избы, так что никто из баб и девок не посмел пробираться куда-то на посиделки и все пряли у себя дома. Ермолая же с Ильяном не было – они с утра уехали в лес за сеном, которое Ермолай еще летом косил вокруг заимки на полянах, да там и заночевали.

Агнея помолчала, и Елеса видела на лице матери колебания.

– Он… С отцом моим старец Еразм его свел… – сказала наконец Агнея, как будто взвешивая каждое слово. – Отец-то мой, Ильян Данилович, тоже знаток был, на всю волость известный.

– А старец Еразм – это кто? – Про деда Елеса знала, а это имя впервые слышала.

– В лесу жил у нас один старец. Да на той заимке, где отец, – теперь она имела в виду Ермолая, – он же ее поставил.

– Вот как?

– Да, святой старец там жил. И вот раз приходит к нам Баженка-ловец, говорит, в лесу повстречал старца, тот просит, чтобы Ильян, значит, к нему зашел. Батюшка и пошел – надобно старца уважить, святой старец был.

– Святой старец – он был инок?

– Ну да. Вроде из Спасского монастыря под Рязанью, к нам в пустынь66 спасаться пришел, забрался в самую глушь. С людьми вовсе не виделся, даже хлеба не брал. Как-то лесом жил, вроде козу держал, да и все. Много ль ему надо? Пошел к нему батюшка, воротился задумчивый такой. Говорит, у старца-то, оказывается, на заимке отрок живет. Как попал к нему – неведомо. И просит старец Еразм, чтобы мой отец его на выучку взял.

– Да… как же так? – Елеса едва не засмеялась от несуразности. – Он же был инок, тот Еразм. А дед Ильян – знаток. Как же он своего отрока знатку отдал учить? Должен был сам его учить… по Писанию. Или у него и книг не было?

– Писанию-то он его учил… – Агнея совсем понизила голос и огляделась, хотя никто в избе не мог их подслушать. – Да того было мало… Всякую полонь67, старец сказал, отрок волком оборачивался. Он сам еще в младенчестве окрестил его, а потом сколько ни читал псалмов над ним, не мог эту кровь волчью из него выжать. А отрок растет, мужает – боялся старец, что не будет с ним сладу никому, ему самому даже. Вот и призвал знатка, чтобы научил волка в себе в руках держать. Чтоб не перекидывался по чужой воле, а только по своей…

Агнея замолчала, мысленно возвращаясь в те года.

– А дальше? – настаивала Елеса.

– Начал отец всякую полонь к ним в лес похаживать. Назад возвращался, дичи приносил, иной раз лося ногу или еще что. Ходил так года три или больше. Потом пришла к нам в село черная хворь, родители мои оба и умерли. Прибрал Господь… – Углы рта Агнеи опустились. – Ну, я посидела одна, погоревала. Как жить-то, не знаю, я тогда только и заневестилась. За кого попало пойти, лишь бы взяли, только чтоб не пропасть… И вот сижу раз, а полонь настает. На третью ночь слышу – в оконце стучат. Темно, страх, я в избе одна. Опять стучат. А что-то меня толкает: отвори да отвори. Я в оконце спрашиваю: кто там? Мне в ответ голос незнакомый: Ермолай, старца Еразма названый сын, дома ли дядя Ильян? Тут я и поняла – выученик отцов его ищет. Ждал, видно, не дождался, ну и пошел сам искать. Как сыскал – видать, чутьем звериным выследил. Он же никогда к нам в село не показывался, ни разу. А я так по батюшке тосковала, мне его выученик родным братом показался. Я и отворила – что судьбы божии велят. Он и входит. Моих лет или чуть больше, рослый такой. Взгляд угрюмый, повадка скованная, а я гляжу: собой-то парень недурен. Девка всегда девка…

Агнея замолчала и вздохнула. Елеса молча ждала. Когда мать заговорила, стало ясно, что часть рассказа она пропустила, но допытываться Елеса не посмела.

– Стал он ко мне похаживать. У меня родители умерли, и у него старец Еразм умер, не то от старости, не то просто – Бог прибрал. Похоронил он его там же, в лесу, пошел искать батюшку моего – он на всем свете больше никого и не знал из людей. Девок или баб только издали видел, дичился меня поначалу. Да и я его опасалась, кто его разберет, человек он или зверь. А все же тянуло нас друг к дружке, больше-то не осталось никого у нас. Ночью приходил, людей боялся. Тут бабы наши стали меня просватывать за одного, а чем я отговорюсь? Он, Ермолай, сперва говорил, пойдем со мной на заимку жить, да как я из Милова уйду? Здесь вон двор, скотина, птица, огород, все хозяйство! Могилка матушки, родителей да дедов. Не бросишь ведь, а в лесу как все хозяйство держать? Да и, правду сказать, жаль мне было люд честной покинуть. Привыкла всю жизнь с людьми, а в лесу с тоски помру, боялась. Уговорила я Ермолая, повенчались мы. Постепенно он и к людям привык, и работам всем обучился, землю стал пахать. А заимку свою так и не покинул.

– Откуда же он на заимке-то взялся? – спросила Елеса. – Неужели старец… согрешил с кем, дитя приблудное у себя растил…

Сама понимала, что это как-то недостоверно: старый старец, живущий в глуши, не видя людей – где и как он мог так сойтись с бабой?

– Уж того не ведаю! – решительно отрезала мать.

Елеса к тому времени уже познакомилась с обдерихой и имела достаточно проницательности, чтобы сразу понять: лукавит. Знает. Да говорить не хочет.

Только после этого рассказа Елеса, снова оказавшись на заимке, тайком от отца осмотрела избу повнимательнее – и в углу напротив двери обнаружила на полочке небольшую икону без оклада, а позади нее такую же старую книгу в темном кожаном переплете. От многих лет в дыму черной печи иконка так закоптилась, что Елеса с трудом разобрала на ней чью-то склоненную голову – вроде Богородица, а может, и нет. Она никогда не видела, чтобы отец молился на эту икону, и несомненно, она была наследством старца Еразма, но после смерти старца отец ее не убрал. Елеса даже осмелилась ее потрогать: писаная икона была редкостью, в крестьянских избах такого не водилось, видно, старец принес ее из своего дальнего монастыря. Книгу не стала в руки брать – что ей, она грамоте не учена.

Елесу не раз подмывало спросить у отца, что он знает о своем рождении. Подумав, она решила, что старца Еразма в блуде винить не стоит: не мог от инока родиться оборотень! Или как раз мог – как знамение греха великого? Дедом ей приходится тот Еразм или нет? Сейчас, сидя на завалинке и ожидая возвращения отца с его неведомых ночных троп, Елеса снова вспомнила те давние сомнения. Мог ведь ее отец еще мальцом заблудиться в лесу и наткнуться на старца, а тот оставил у себя, не зная, откуда малец? Да, но откуда в крови мальца способность перекидываться? Или его потому и отдали старцу, что настоящие родители знали об этом и боялись держать урожденного оборотня у себя? Или не отдали, а просто увели в лес и там оставили, а старец нашел? Или дитя само его нашло? Пока Елеса обдумывала эти возможности, у нее как-то прошла охота знать истину. Что-то из этого, а что – какая теперь разница?

Уже светало и стало по-осеннему зябко, и Елеса плотнее запахнулась в суконную свиту, когда из-под ветвей выскользнул неслышной тенью крупный серый волк. Елеса сумела увидеть, как он опускает голову к земле – и тут же перед ней оказался Ермолай. Она видела это превращение – туда и обратно – множество раз, с самого детства, но никогда ей не удавалось разглядеть, как оно происходит. Отец делал это легко и спокойно, полностью владея своей особенностью. Хорошо его дед Ильян выучил…

Вспомнив свою тревогу за мать, Елеса встала и пошла навстречу отцу. Он ничего не говорил заранее, но она была уверена, что его ночной поход связан с этой тревогой.

– Был у матери, – сразу сказал ей Ермолай. – Все с ней хорошо, давно дома. Велит тебе возвращаться.

– А что же не послала за мной?

– В сомнениях была. Боится, как бы… Беды боится. Да и Ильяшка опять усвистал куда-то, два дня дома не видали.

Ермолай приобнял Елесу одной рукой за плечи и повел к избе.

– Какой беды она боится? – Елеса повернулась к нему. – Из-за тех бояр? Что к нам приезжали?

– Да еще хуже того.

Ермолай говорил ровным, уверенным голосом, будто не придавал значения своим словам, но у Елесы оборвалось сердце. Ермолай ведь не Агнея, легко приходящая в испуг.

– Куда хуже? Расскажи, батя, не томи!

– Не бояре, а князья до нашей мудрости нужду имеют, – так же ровно ответил Ермолай. – Ей сердце вещует, что нам добра не будет, да здесь большого ума и не надо: когда большим людям от знатков чего-то надо, они сами тех дел стыдятся и видоков стараются не оставлять…

Елеса застыла в шаге от двери избы.

– Нам что-то грозит… дурное? Так может, вовсе… не играть с ними в эти игры?

– Да уж и мать сказала: переберемся, Ермолай, к тебе в лес жить, пусть ищут нас.

– А ты?

– Потом сама передумала. Соломонида ей во сне являлась. А что сказала – не говорит. Но в бега пускаться передумала. Видать, мать-то обнадежила ее.

– Это все… из-за бычка?

Елеса не знала других дел между ее семьей и городскими боярами.

– По следу бычка нас отыскали, но дело в другом. Мать тебе все расскажет.

Елеса простилась с отцом сразу после очень раннего завтрака. Торопясь увидеть Агнею, бежала зайцем почти всю дорогу. Только вблизи села, под знакомым ореховым кустом, вернулась в человеческий облик. Приходя в себя, снова вспомнила тех двух волков поневоле, в начале лета спавших под этим самым кустом. Подумала о них, о своем отце. Те двое были обычными людьми, которых носить волчьи шкуры заставили чужие чары, оттого их удалось избавить от беды довольно легко. Скорее всего они, очнувшись, и знать не будут, что несколько недель бегали зверями. С Ермолаем не так. Он из прирожденных оборотней, он может хорошо владеть своей способностью, но не может отказаться от нее совсем. Время от времени, хотя бы три ночи полнолуния, ему нужно бегать волком, иначе звериный дух в нем будет тосковать и наделает бед.

А все же любопытно: кто были те двое? Где они сейчас? Уж конечно, они не станут болтать о своем приключении, и она больше никогда не услышит о них…

По пути через выпас к зарослям смородины Елеса забыла о бывших питомцах – своих забот довольно. Агнея возилась в огороде и, когда Елеса вынырнула из-за кустов, пошла к ней навстречу. Елеса обняла ее, Агнея стояла, широко раскинув измазанные землей руки, чтобы не испачкать дочкину свиту.

– Ну, что? – тут же принялась расспрашивать Елеса. – Куда тебя возили? С кем ты виделась?

– Пойдем в избу. – Агнея огляделась, опасаясь любопытных соседских ушей.

Елеса видела, что мать немного не в себе: на ее румяном, обычно веселом лице лежала темная тень тревоги, углы рта опустились, она даже стала казаться старше. Елеса вглядывалась в ее глаза, полные тревоги, и в груди пробегал холодок.

– Матушка, что случилось? – Войдя в избу, Елеса стояла за спиной матери, пока та мыла руки. – Что за беда?

– Не наша то беда, – вздохнула Агнея, оборачиваясь и вытирая руки. – Никогда я таких дел не творила, а вот пришел час…

– Каких дел? – Задавая этот вопрос, Елеса уже догадывалась об ответе.

– Не залюбила… старуха одна свою невестку будущую. Хочет… на свадьбе…

– Испортить? – Елеса широко раскрыла глаза.

– Остуду положить.

– И ты согласилась? – Елеса нахмурилась. – Это же грех большой!

Можно класть остуду на любовь, отвораживать, но только если просит сам человек, когда не может избавиться от ненужной, несчастливой любви. А мешать супругам, которые для того и женятся, чтобы друг друга любить, – прямо против божьего закона идти.

– Не на меня тот грех падет. А вот мне на роду напрядено, видать, за чужие грехи ответ держать… – Агнея вздохнула. – Не в добрый час я тогда в Плечеев пошла…

– Когда?

– Тогда! – Агнея окинула дочь взглядом. – Тебя и на свете еще не было…

– Зачем же ты согласилась? Откажись!

– Не могу! – Агнея развела руками. – Прищемила мне хвост старуха злая. Самое дорогое, что есть, отнять грозит.

– Да не может быть, чтобы мы с какой-то боярынькой не совладали! Это мы-то, все четверо! Сами ей хвост прищемим. Или вовсе оторвем!

– Тише. Я… для тебя и стараюсь. Открылось мне – великую награду я за то дело получу. Будешь ты у меня… жить в чести да богатстве… – Агнея вгляделась в хмурое, решительное лицо дочери, и на ее глаза навернулись слезы. – Лучше всякой боярыни…

– Да не хочу я лучше боярыни! Мне и здесь хорошо!

Агнея продолжала смотреть ей в лицо, будто выискивала там подтверждение своего решения.

– Мне лучше знать. Не бойся ничего. – В Агнее пробудился храбрый и гордый дух ведовского племени, без чего не будет никакого ведовства. – Нет такого шептуна, чтобы меня перешептал. Я ее, старуху, одолею. Дурное дело она задумала, да выйдет из него не то, чего ей хочется.

В голосе Агнеи проскользнуло упрямство, взгляд, еще влажный, отвердел. Елеса не стала больше спорить, хотя на душе было смутно: она чуяла, что предстоящее дело, испуг и смятение матери как-то связаны с нею, что она оказалась замешана куда-то, куда вовсе не хочет, но выбора нет.

– Вот что. – Агнея отошла к большому ларю, порылась в нем, достала несколько шелковых лоскутов и выбрала один, бледно-зеленый. – Садись, сшей из этого гороховый стручок. Вот такой. – Она показала на пальцах. – Чтобы девять горошин поместилось.

– Девять горошин? – многозначительно повторила Елеса.

По этому условию она уже поняла, что будет дальше. «Сильное слово» для ворожбы на девяти горошинах ей уже было известно.

Но Агнея еще нашла, чем ее удивить. К вечеру домой заявился Ильян, а Агнея в сумерках собралась в дорогу. Убрала в заплечный короб пару маленьких горшочков и что-то длинное, завернутое в тряпки, и велела Елесе одеваться.

– На жальник пойдем, – обронила она.

По замкнутому виду матери Елеса поняла, что пускаться в объяснения та сейчас не хочет, и только широко раскрыла глаза.

Начинало темнеть, когда мать и дочь, одетые неприметно, тихонько вышли из избы и через огород пустились к выгону, а там – в лес. Идти пришлось долго, верст пять. Пока добрались, почти стемнело, и Елеса открыла «заячий глаз». Вдоль небольшой речки они вышли на луг, переходящий в лесок. Луг был скошен, сено вывезено, но никакого жилья вблизи не виднелось. Ветер шевелил ветки и казался единственным жителем обозримого мира.

– Были здесь когда-то деревни, – сказала Агнея. – Да заброшены давно, уже следа не осталось. Только вот это.

Она показала на край березняка, и Елеса разглядела уходящие в заросли небольшие бугры, не выше человеческого роста, а то и меньше. Это и был жальник – место древних погребений, сделанных до появления в этих краях церквей и попов. Здесь не то, что на миловском кладбище при храме, где покойники ложились тесно один к другому – древние покойники жили просторно, каждый под собственной насыпью, как под особым земляным небосводом. Только «заячий глаз» и помогал ей разглядеть округлые возвышения – те почти скрылись под кустами, травой, а на иных выросли деревья.

– Что нам здесь нужно? – шепотом спросила Елеса.

За версты вокруг не сыскалось бы никого, кто мог бы их услышать, но казалось, громкая речь разбудит покойников.

Агнея вздохнула:

– Мертвая кость нужна. Крещеных покойников, дедов своих, грех тревожить, а этих ничего, если умеючи. Да и сохрани бог кто увидит, а здесь нет никого. Все же огня зажигать не будем. Обожди.

Елеса осталась на краю жальника, а Агнея прошла вперед и некоторое время шастала между заросших бугров, ходила вокруг, что-то разыскивая. Потом выбрала один с краю, из короба достала обгорелую лучинку и позвала к себе Елесу.

– Стой здесь.

Оставив Елесу у начала невысокого склона, Агнея обошла бугорок, лучинкой вычерчивая круг с бугорком в середине, так что они с Елесой тоже остались внутри. Потом пошла против солнца внутри круга, бормоча:

– Шла я не из ворот в ворота, не из дверей дверьми, а шла я дырой подзаборной, дальней тропой в чисто поле. В чистом поле стоит куст ракитовый, из-под того куста ракитового бежит вода ключевая. Я, раба Божия Агнея, той водой умоюсь и небом оботрусь, солнечной красотой наряжусь, зарей опояшусь, мать-сыру-землю под ноги подложу. Пойду в чисто поле, в темный лес, на забудущий68 жальник...

Все это было Елесе хорошо знакомо, но дальше пошло такое, чего она еще не слышала.

– На том жальнике есть глубокая дыра, а из глубокой дыры вылазит Могильный Дед – Шугар-Кочар! Выносит он железный посох и говорит: утым, утырым! Парарым, тарарым, талан-талаш, лякта-лякташ!

От этих слов Елеса широко раскрыла глаза. Она знала, что многие порождения темного света не владеют человеческой речью и пользуются своим особым языком, но учить этот язык ей еще не приходилось! Она даже не знала, что Агнея им владеет.

Могильный Дед! Это еще кто?

– И наказывает он всем мертвецам и мертвеницам: утым-утырым, вы из могил не выходите, на белый свет не глядите, а рабов Божиих не троньте. Не троньте и не вредите ни поздно вечером, ни среди бела дня, ни на белой заре, ни на красной заре, ни на жарком полдне. А кто не послушается, того буду железным посохом бить и трепать, по косточкам разбивать. Утым-утырым! Талан-талаш, лякта-лякташ! Как черный ворон и черная вороница вокруг белого света летают, своего темени не видают, так бы и меня не видели ни мертвец, ни мертвеница, ни сам Могильный Дед. Шугар-Кочар!

Бормоча эти странные слова, Агнея трижды повернулась вокруг себя.

– Матушка, что это? – шепнула Елеса, когда та остановилась. – Что это за речи такое чудные?

– Это язык Могильного Деда. Эти могилки – поганские, а может, и племени не нашего, не русского, и владеет тут всем Могильный Дед. Я его о защите попросила, чтобы нас не тронули. Тебе тоже надобно эти слова заучить. Не будет меня, и тебе придется порой с Могильным Дедом разговаривать. Сейчас еще угостим его, и будет ладно. А то набегут… Где короб-то?

Уже настолько стемнело, что Агнея не видела в траве короба, который сама же положила на землю. Елеса подала ей. Качала головой: ну и дела! В мыслях ее рисовался Могильный Дед – весь в белом, белая борода до самой земли, в руках железный посох… Не то младший брат Кащея Бессмертного, не то древний бог Велес, владыка мертвых…

Агнея вынула из короба два горшочка, вытряхнула их содержимое – кашу и густой овсяный кисель – прямо на землю у подножия бугра. Потом из короба появились два замотанных в тряпки длинных предмета. Благодаря «заячьему глазу» Елеса узнала в них два ножа с широкими лезвиями, которыми колют лучину.

– Вот, держи, – шепотом сказала Агнея, вручая ей один. – Давай теперь искать. Вот здесь, с самого краю начинай и рой в глубину. Как чего твердое найдешь, смотри – камень то, черепок или кость. Как кость найдешь – скажешь. Нам всего одна и нужна, самая мелкая.

– А ты делала это раньше? – шепнула Елеса.

В душу тихо просачивалась робость. Темнота, тишь, разбавляемая только шумом ветра, край того света, куда они пришли тревожить чужих мертвецов – все это смущало даже храбрую Елесу.

– С матерью когда-то ходила раз-другой, – ответила Агнея, и Елеса сама мысленно добавила «пока тебя еще на свете не было». Она появилась на свет пару лет спустя после смерти бабки Соломониды и привыкла считать себя ее преемницей. – Матушка тоже делами такими не занималась, да раз-другой пришлось.

Уж конечно, на мертвых костях добрых дел не делают! Елеса огляделась: зеленая в свете «заячьего зрения» трава колыхалась на склонах бугров, и казалось, удивленные, разгневанные чужие мертвецы ворочаются, хотят вылезти и прогнать двух баб, что тревожат их покой. Это ведь даже не крещеные мертвецы… поганских времен… При всей своей храбрости Елеса ощущала на спине холодок осязаемых взглядов из-под земли.

– Матушка говорила, лунными ночами Могильный Дед сам здесь ходит, посохом своим шерудит и песню свою поет. Утым-утырым, талан-талаш, и все такое. Таков у него язык, нам неведомый.

Елеса взглянула вверх: окажись сейчас лунная ночь… Тут же у земли мелькнуло что-то белое. Могильный Дед был именно таким, как ей представлялось: стоял, сложив белые костяные руки на железном посохе. Но самое главное она увидела только сейчас – у него имелся один-единственный широко открытый глаз прямо над переносицей. Охнув, Елеса отшатнулась и зажмурилась.

– Он здесь!

Мелькнула мысль: творя «сильное слово», Агнея не призывала Богородицу и святых – она призывала Могильного Деда вылезти из глубокой дыры, и тот откликнулся!

– Где? – Агнея сильно вздрогнула, но не повернулась, не пошевелилась.

– Над киселем стоит!

– Слава бо… Хорошо. Значит, принял угощение.

Елеса осторожно открыла глаза – Могильный Дед исчез. Но незримое его присутствие сказывалось холодом, таким, каким веет из погреба, из глубин потревоженной земли. Елесу пробрала дрожь. Существо ее невольно изготовилось обернуться зайцем – и дать деру отсюда со всей заячьей быстротой.

– Искать давай! – шепнула Агнея. – Раз уж пришли, не с пустыми же руками уходить! Нельзя нам без кости – иначе ждет меня скорая могила. Не отстанут от меня, пока дела не сделаю.

Елеса еще раз огляделась, но зоркий в ночи «заячий глаз» не увидел вокруг ничего, кроме кустов и берез на соседних буграх. Встав на колени, она принялась разрывать землю широким ножом: поскорее бы сделать дело и бегом отсюда. Срезала дерн, отложила в сторону и стала рыхлить, а потом отгребать тем же ножом в сторону. Землю не разбрасывала, складывала в кучку, чтобы потом вернуть на место. Хоть урочище и глухое, а пойдет кто мимо, увидит, что могилу старую подкапывали, – пойдут по волости слухи о злой ворожбе, и на кого станут кивать? Да и Могильный Дед осерчает за беспорядок. Будет тут ходить, бормотать свой «утым-утырым» да посохом стучать, чужие кости пересчитывать…

Елеса старалась копать быстрее, но трудно было сосредоточиться на поиске: она дергалась на каждый звук. Так и мерещился Могильный Дед, стучащий посохом и бормочущий… Это непонятное «утым-утырым» вертелось в голове и не отпускало. Если он решит, что они слишком долго копаются… Елеса мысленно видела, как Могильный Дед заносит железный посох над головами их с матерью… Удар его будет вовсе не призрачным. Переломает все кости, так что они и убраться-то отсюда не смогут…

Нож скрежетнул по чему-то твердому. Так уже было раз два, но оказывались камни. Теперь в земляных слоях что-то изменилось. Глядя «заячьим глазом», Елеса заметила в земле маленький предмет странных очертаний. Даже два. Отложив нож, разрыла землю пальцами, и ее снова пробрала дрожь: показалось что-то маленькое, тусклого светло-зеленого цвета. Такой цвет «заячий глаз» в темноте хорошо различал. Осторожно Елеса взяла это, почистила от земли. Это оказалось колечко – позеленевший бронзовый перстень, свитый из двух тонких прутков. Потом поняла, что внутри перстня – не палочка, а небольшая кость, намертво к нему приросшая.

Вот именно что намертво.

– Матушка, я нашла… – шепнула она в склоненную спину Агнеи.

– Вот и слава бо… – мать обернулась, – а то я ничего тут впотьмах не разберу. Точно кость?

– Смотри. На ней вроде перстень.

– Дорогой? – Агнея поднялась с колен и подошла к ней.

– Вроде бронзовый.

– Перстень оставь. Мы ж не за добычей пришли, не могилы грабить.

Елеса начала дрожащими пальцами счищать землю, набившуюся в перстень, чтобы его снять, но он сидел крепко. Тут и Агнея прикоснулась к ее руке:

– А знаешь, оставь. Мертвая кость, мертвый перстень… к нашему делу как раз и сгодится. Давай.

Елеса отдала ей косточку – фалангу пальца с перстнем, – и Агнея стала завязывать его в лоскут.

– Все? Закапывать?

Снова встав на колени, Елеса стала сгребать землю назад в яму, плотно ее прижимая, но сделать как было ей оказалось не по силам. Положив назад пласты дерна, она притоптала их, потом стала закапывать яму, вырытую матерью. «Заячьим глазом» видела, что следы их трудов все равно заметны. Пока траву не прибьет дождями, окажись здесь кто из живых, поймет: в могиле что-то искали.

Поблизости раздался стук, и Елеса живо вскочила, держа перед собой длинный нож для лучины. Она не видела Могильного Деда, но знала: это он стучит своим железным посохом о землю, недовольный. От этих невидимых ударов содрогалась земля под ногами. Пора убираться!

– Матушка, пойдем!

Держа в одной руке нож, второй Елеса схватила мать за руку и потащила прочь от кургана. Агнея едва успела сунуть лоскут за пазуху и подхватить с земли короб…