Глава 5

Был воскресный день – Симеон Столпник69, и в Борисоглебском соборе прошло третье оглашение скорой свадьбы. Еще неделя – и будет Рождество Богородицы, а с ним и венчание. В этот раз Феофания велела своей горничной девке, Калисе, идти с ней на пение, а на выходе, пока Вивея от ее имени раздавала милостыню, негромко наказала:

– Сейчас, Лиска, ступай на посад, где мост через Баранец. С нашей стороны стань у моста и жди. Подойдет к тебе мужик, назовется Григшей из Желанова, даст тебе узелок. За пазуху сунь да неси бережно: в том узелке куны, я в долг его женке давала. Упаси тебя бог потерять или в узелок нос твой засунуть. Принесешь и мне тихонько передашь.

– Сделаю, госпожа! – Калиса поклонилась, лицом изображая легкую обиду: как будто она может залезть в узелок с княжескими кунами или потерять по дороге!

Правда, чаще ей приходилось носить узелки с кунами от княгини каким-нибудь беднякам, чем от них, но это не ее ума дело.

Все вышло, как сказала княгиня: перейдя с той стороны мост, к Калисе подошел мужичок среднего роста и средних лет, спросил, она ли это, и без лишних слов вручил узелок не больше кулачка. Передал поклон княгине и ушел. Узелок показался довольно легким; убирая его за пазуху, Калиса нащупала мелкие шарики, вроде бусин. Было что-то круглое, похожее на перстенек. Видать, мужик для отдачи долга набрал разных кун, каких сумел. Еще по дороге через посад обратно в детинец его лицо испарилось из памяти Калисы, а отдав узелок госпоже, она и вовсе забыла об этой встрече.

***

В день Рождества Богородицы весь город Плечеев поднялся спозаранку – с таким радостным и тревожным чувством, будто в каждом доме предстояла свадьба. Люди ликовали: наконец-то появится княгиня молодая, у князя Романа пойдут дети, будущие властители. Но многие опасались девушки из Вронска, из рода рязанских князей. Видели ее только старая княгиня Феофания и Вивея с Лексаной. Лексана отзывалась об Апраксе хорошо, называла ее девой красивой и разумной. Вивея, хоть и жила с ней в одном доме, рассказывать ничего не хотела, только поджимала губы: мол, доброго сказать нечего, а худого не хочу. По городу ползали слухи о каких-то оборотнях, чем-то связанных с невестой; иные бабы даже болтали, мол, ведьма. Всякая невеста приезжает из дома в «умиральной рубашке» и с закрытым лицом, но Апракса казалась плечеевцам особенно страшной, как настоящий выходец с того света. Что будет, когда после венца покрывало приподнимут? Не сожгут ли ее очи весь Плечеев?

Даже сам Роман, хоть и помнил Апраксу по встречам во Вронске, не мог отогнать тайной жути. При расставании с родным домом и девичеством Апракса перешла «в нави», сейчас она не жива и не мертва. Это уже не та девушка, которую он видел, под белым покровом притаилось совершенно незнакомое существо, статочно, опасное. Подними покров до срока – и увидишь вместо человеческого лица звериную морду или мертвяцкий череп. Однажды приснилось: сидит перед ним закутанная дева, поднимает он покрывало – а там волчица в женской одежде. Снова накатила тревога – где они со Всеволодом были, что делали в те три недели, когда исчезли с людских глаз у речки Тайминки? Те две чужие рубахи… Причастна Апракса к этим злым чудесам или нет? Пропавшая память казалась чем-то вроде залога, удержанного неведомыми и недобрыми силами. Стараясь хранить мужество, Роман никому, даже брату и бабке, не рассказывал о своих снах и сомнениях, но много молился и был бледен – не так радостен, как положено жениху перед свадьбой. Напоминал себе, что, не согласись он на эту женитьбу, сейчас сидел бы во вронском порубе или сделался иноком. Бес смущает, говорил себе Роман. Апракса – девушка честная и добрая, никакого зла в ней не может быть.

Иерофей с Ратимиром послали к старому Фларю и позвали оберегать свадьбу от злых чар. Феофания, узнав об этом от Вивеи, была недовольна: вот еще, бесовщину разводить! Епископ что скажет! Но Иерофей не уступил: иначе нельзя, матушка, без колдуна-защитника народ еще сильнее растревожится.

Феофания осталась сердитой, но спорить больше не стала, зная: в этом ее не послушают, Иерофей непременно притащит на свадьбу колдуна-берегуна, даже если тот будет притворяться обычным гостем.

День приближался, подошел вплотную. На княжий двор привезли воз сена и застелили сени и крыльцо – для защиты от злых чар полагается. В последний вечер перед свадьбой Роман с братом, Иерофей, Ратимир, Рагуиловы сыновья Елим и Боряй и еще человек пять приятелей взяли телегу и поехали к Вивее – выкупать постель, привезенную невестой с прочим приданым. Подушки и перины, водрузив их на головы, перенесли на княжий двор, в терем, где должны жить молодые. В тереме ждала Лексана с двумя замужними дочерьми – приняв принесенное, стали стелить постель.

– Вот тебе подушонки, чтобы спали две лягушонки! – говорил Иерофей, вручая жене подушки.

– А вот две перинки, чтобы спали две свинки! – подхватывал Ратимир.

По всему княжьему двору стоял шум, смех, потом Ратимир всю завтрашнюю жениховскую дружину повел к себе – угощать, и похоже было, что спать этой ночью им не придется. Ратимир, даром что сам отец взрослых детей, среди жениховой дружины был самым веселым, заводил песни и шутки, торговался с девушками за постель, одаривал их бусинами, лентами, орехами и печеньем.

Когда мужчины ушли, явилась Феофания – проверить, хорошо ли все сделано. Осмотрела горницу, пощупала перины и подушки… Лексана заметила, что княгиня как-то не в духе, то ли сердита, то ли недовольна, но старается это скрыть. Подумала: все же неохота старухе уступать место хозяйки дома, вот и пасмурна, как туча осенняя. Не может смириться, что ее время прошло. Боится, мол, что молодая жена всем в доме завладеет и станет мужем править! Сама Феофания мужем правила – считала, хорошо. Сыном правила, теперь внуками правит, а они оба уже давно не мальцы – тоже считает, хорошо. А другой то же самое в вину ставит, чуть ли не змеихой трехголовой ее выставляет…

Рада была Феофания или не рада завтрашней свадьбе, а позаботилась обо всем: после спальной горницы осмотрела и палату, где завтра будет пир, даже телегу, на которой невесту повезут в церковь. Велела при себе положить туда подушки поверх слоя сена и своими руками их поправила. Руки у нее немного дрожали, но держалась она с привычной властностью, только была особенно бледна.

– Устала, матушка, вот ведь дело какое! – приговаривали боярыни: свадьба – дело куда более утомительное и хлопотное, чем похороны. – Шла бы ты отдыхать…

Феофания ушла к себе, однако ночью, когда весь двор наконец затих, Лиске мерещилось сквозь сон, будто хозяйка тайком выходит из спальни и спускается в престольную палату. Ее не звали, и девка, уставшая за день, сочла, что это был сон. Скоро ли госпожа вернулась, она не знала – крепко заснула.

С утра по всем плечеевским церквям зазвонили. Феофания сошла из терема нарядно одетая – в нижнем платье лилового шелка, вершнике зеленого, с длинным синим убрусом. Золотая оторочка, жемчужное шитье, золотые ряски придавали ее суровому морщинистому лицу сияние самой Зари Вечерней, солнцевой матушки, а на очелье были вышиты шелком три фигуры: Христос, Богородица и Иоанн Креститель. Не хуже ее оказалось и само Солнце – Роман в красном с золотом кафтане, с таким же кушаком, с накинутой на плечи шубе на черных соболях, крытой малиновым оксамитом. День ранней осени был ясным, теплым, но жениху положено в шубе. С утра Феофания сама обрызгала святой водой всю его одежду – руки у нее дрожали, на глазах были слезы. Рядом мялся Всеволод, столь же нарядный, – только по шубе и было знать, кто из них жених. Но если мраморно-бледный от волнения Роман сохранял мраморное же спокойствие и только крестился чаще обычного и с особенным чувством, то Всеволод изнемогал от беспокойства – то и дело улыбался, хрипловато смеялся шуткам дружек, сам шутил, но рука его то и дело тянулась к руке Романа. Не отпускала тайная тоска: брат, его верный товарищ, уходит за неодолимую черту. Всеволод даже пожалел в душе, что не просил бабку быстро найти и ему невесту, чтобы уж венчаться обоим сразу!

– Есть такие рубежи, мой милый, куда каждый входит один! – тихо сказала Лексана, понимая его состояние. – Не тужи, бог милостив. Будет любовь – будет и лад, и счастье. А ты смотри да примеривайся – следом твой черед!

Княжий двор был забит народом – жителями детинца, а мальчишки и даже кое-кто из бойких мужиков сидели на тыну и на деревьях. Перед крыльцом княжьи отроки, выстроившись кольцом, держали свободное место. Жених вышел с ближниками; Иерофей и Феофания надели ему на шею два больших позолоченных креста на ярких шелковых лентах, в сапоги опустили по златнику. Отец Синдимий из Борисоглебского собора благословил его иконой Спаса, потом Ратимир обернулся к толпе и возгласил, кланяясь:

– Люди добрые, благословите молодцу жениться, на добра коня садиться, золотым кольцом обручаться!

– Бог благословит! – отозвались десятки голосов.

Роман попрощался со всеми, поцеловал бабку и кормильца. В начале лета, собираясь на войну, откуда мог не вернуться, он был куда бодрее, а теперь искренние слезы блестели у него на глазах; глядя на это, принялся рукавом утирать глаза и Всеволод. Отправляясь на войну, Роман не терял себя, думал о славе своей и божией. Теперь же его страшил неизбежный, но непоправимый шаг, совершив который, он никогда уже не будет прежним. Хорошо, если сочетает его бог с доброй женой. А если… если в ней-то черные чары и гнездятся?

Жених с братом и дружками сели на коней; толпа раздалась в стороны, очищая путь к воротам. Под крики и звон в соборе тронулись через площадь, мимо собора, к Домогощей улице, к дому Вивеи, где ждала невеста. Феофания осталась на высоком крыльце, помахала вслед белым платочком.

Потом опустила руки и застыла. Взгляд ее был так тяжел, словно не свадебный поезд она провожала, а погребальный. Внук ее выбрал свой путь, она – свой. Приняв решение однажды, она уже не могла отступить. Пусть было еще не поздно, но в ее мыслях уже все свершилось. Одна-одинешенька, она с высоты крыльца смотрела вслед уехавшей жениховой дружине, словно сова на вершине дуба, – недоступная и непонятная людям…

***

– Что за люди приехали? – во весь голос вопрошал на высоком крыльце Вивеиного терема ее сын, молодой боярин Дорожай Годынович, хотя знал ответ не хуже, чем десятки собравшихся на дворе. – С шумом и гамом сюда вбегаете, тихую нашу беседушку нарушаете!

– Вот подхожу я ко новым сеням, ко частым ступеням! – задорно отвечал ему Ратимир со двора, помахивая звенящей плетью. – Иду я, озираюсь, да поближе к дверям подвигаюсь. Экия, сватушка, у вас высокие сени – как бы нас телята не съели! Через порог насилу ноги переволок – а головой-то я и в потолок, всю сажу у сватушки уволок!

Дружка был среднего роста и упереться головой в потолок не мог, но рассказывал так уверенно, что весь двор, ожидавший этих речей, хохотал. За Ратимиром, расчищавшим дорогу сквозь толпу, женихова дружина следовала к высокому крыльцу, ведущему в верхнее жилье.

– Через порог перебрался, у меня гашник оторвался! Я нагнулся, головой воткнулся, зубами связываю, никому не сказываю! Посторонися, народ, дружка идет! Не задеть бы кого, не изорвать бы чего. Вам бы, тетушка, на ножку не наступить, а вас, молодушки, за ручку не ухватить! – При этих словах дружка весь ловко поймал ближнюю к нему молодку. – Вам будет стыдно, а мне обидно… что потуже не прижал!

– Кто же вы такие? – спросил сверху Дорожай.

– Мы приезжие купцы и вольные охотнички! Скачем по зеленым лесам, по густым борам, по чистым полям, по светлым лугам, по золотым теремам.

– Чего же вы ищете? – удивился Дорожай, будто никогда такого не слышал.

– Ищем рыжих лисиц, черных куниц, красных девиц! Нет ли у вас такого товара?

– Есть у нас дорогой товар – красные девицы.

– А ну покажи, кто у вас есть? Будет хороша – заплатим, не поскупимся!

– Да видишь ли, к нам войти нельзя – у нас мертвое тело лежит…

Здесь, у Вивеи, толпа состояла по большей части из баб и девок, пестрела праздничными белыми шушками и вздевалками, расшитыми завесками, блестящими заушницами, красными очельями девок с чередой блестящих узорных дробниц, пестрыми сороками баб, оторочкой и вышивкой. Все гомонили, смеялись, одновременно прислушиваясь к речи веселого старшего дружки.

Только одна девица, такая же нарядная, с красной лентой в длинной темно-русой косе, стояла, словно зачарованная, не сводя глаз с приехавших. Положенных обрядом затейливых речей она не слышала – от потрясения шумело в ушах. Поначалу удалой и задорный, несмотря на средний рост, боярин Ратимир и ей понравился – но потом она взглянула на жениха, сходящего с коня, и будто земля растаяла под ногами, а руки затряслись от холодного трепета в груди.

Это он – один из невольных оборотней. В человеческом облике Елеса видела своих питомцев только по ночам, но благодаря «заячьему глазу», которому темнота не помеха, хорошо рассмотрела. Она не могла с другим спутать это узкое лицо с чуть впалыми щеками, тонкий нос, темную бородку и брови с изломом. Одетый в красное с золотом, с собольей шубой на плечах, бледный от волнения жених был хорош, как Солнце Красное. Не то что в те ночи, когда спал прямо на земле, под кустом, измученный, оголодавший в непривычной ему звериной жизни. Когда, выбегая из леса на четырех лапах, совал лобастую голову ей под руку, умоляя о куске хлеба и человеческой ласке…

Так это был князь! Князь плечеевский Роман Глебович! От этого открытия Елесу затрясло. Она, когда-то кормившая его с приятелем в летних сумерках, шившая рубахи, чтобы вернуть им человеческий облик, теперь пришла, чтобы принести несчастье немногим лучше того прежнего.

Окинув быстрым взглядом женихову дружину, она тут же нашла и второе знакомое лицо. Младший из невольных волков, так же дорого и ярко одетый, румяный, кудрявый, был еще красивее, на его живом лице отражалось лихорадочное веселье.

– Кто это? – Елеса толкнула стоявшую рядом плечеевскую девицу. – Вон тот, кудрявый, в кафтане красном?

– Это? – Девица оглянулась на нее в удивлении. – Ты про князя Всеволода?

– Князь Всеволод? Вон тот, у вороного коня? Кушак голубой…

– Ну да. Ты их не знаешь, что ли? Откуда же ты взялась такая?

– Я… издали. Из Родимовки… Авдотьица я. Впервые вижу.

– А я Катюта, здешняя, с Дровяной улицы. Ну, понятное дело! – Девица засмеялась. – Князья наши хороши, и не скажешь, который лучше! Эх, отчего я не княжеского рода! И не знаю, которого полюбила бы!

Всеволод, оставив коня отроку, шел за братом и Ратимиром к ступеням высокого крыльца. Скользнул взглядом по толпе; у Елесы ухнуло сердце, хотя он не мог ее узнать. Или мог? Что, если они, оба невольных волка, запомнили… хоть что-то запомнили из своей волчьей жизни и при встрече узнают ее?

Но нет, Роман вовсе никого вокруг не видел, да и Всеволод прошел мимо, ни на ком не остановив взгляда. Щебетала рядом Катюта, но Елеса не слышала, не в силах оторвать взгляда от красного узорного кафтана. Широкие плечи, тонкий стан, голубой кушак с кистями, русые кудри… Оба ее прежних питомца здесь. И не помнят, не узнают ее… Она кормила кашей князя с младшим братом! Гладила их волчьи головы. А теперь пришла, чтобы разбить жизнь того из них, кто сейчас идет к венцу…

О Никола Милостивый, Михаил-Архангел! Кто-то же обратил их в волков! Выходит, есть у них враги и помимо Агнеи. Или это все тот же враг – сперва превратил их в волков, думал так избавиться, но они вернулись в Плечеев людьми. В начале лета Елеса расстроила неведомые ей вредоносные замыслы. И вот – теперь вынуждена сама доводить губительное дело до конца!

Боярыня! Боярыня какая-то заставила Агнею наслать на них новую беду! Елеса глянула на крыльцо, хотя сейчас там толпилась только челядь: все ждали выхода жениховой дружины с невестой, которую они сейчас ищут по всем углам и подклетам. Мать упоминала боярыню Вивею – здешнюю хозяйку. Будь та помоложе, Елеса сочла бы, что она пакостит князьям из ревности, сама хочет за кем-то из них быть. И статочно, за старшим! Но если Агнея познакомилась с Вивеей еще до рождения самой Елесы, значит, та князю Роману в матери годится. Или у нее есть дочь? Ради дочери хочет извести его вронскую невесту?

Все эти мысли вспыхивали в уме Елесы, теснили одна другую, сменялись новыми. Что делать, божечки? Как быть? Времени раздумывать почти не было, а дело-то оказалось куда сложнее. Выходит, она избавила князя с братом от волчьих шкур, чтобы сменить одно зло на другое? Даже не зная, зачем это нужно, кому они не угодили? Чьим слепым орудием они с матерью сделались?

– Что ты так таращишься? – Катюта заглянула в ее помертвевшее лицо.

– Влюбилась… – пробормотала Елеса, делая усилие, чтобы отвести глаза.

Девки вокруг задорно засмеялись: мол, еще одна! – а Елеса отошла на шажок от Катюты, чтобы та не заметила, что ее трясет не шутя. Мало того, что она непривычно, неуютно чувствовала себя в Плечееве, среди городской толчеи. От Скотьего торга до Соборной площади нужно было пройти три-четыре улицы, но казалось, здесь легче заблудиться среди высоких боярских тынов и незнакомых лиц, чем в густом лесу. Смущала и тревожила цель, которая привела ее сюда. А тут еще такие открытия! Хотелось на все махнуть рукой, выбраться из толпы и бегом бежать домой, в Милово, к отцу на заимку, где никто ее не сыщет. В лес, подальше от всего этого, от красоты и злобы…

Словно отвечая этим ее мыслям, в широком рукаве белой нарядной рубахи шевельнулось нечто живое. Елесу снова пробрала неприятная дрожь. Она ничего не может изменить. Ночь на жальнике, Могильный Дед с его посохом железным, мрачная решимость матери, которая от этого поручения стала словно другим человеком… Не по своей воле они разбудили темный свет, и то, что оттуда вышло, так просто не загнать назад…