Глава 6

…Добравшись с жальника домой, Агнея и Елеса повалились спать без сил – огня в избе не зажигали, не ели, только выпили воды и улеглись, крепко заперев дверь. И мать, и дочь не в первый раз выходили на встречу к темному свету, но давно никакая встреча не утомляла их так, как это гощение у Могильного Деда. Короб с добычей Агнея не стала заносить в избу, оставила в сенях. По уговору с княгиней Феофанией, за неделю до Рождества Богородицы Ермолай должен был отнести это все в Плечеев, а пока Агнея хотела припрятать наговоренные поклады70, особенно мертвую кость, в погреб, но не стала возиться в темноте.

Елеса заснула почти сразу, но это был странный сон. Зыбкий и в то же время вязкий, такой, какой не давал ни расслабиться и раствориться в безмыслии, ни проснуться. Стояли перед глазами старые бугры-курганы, поросшие кустами, бурьяном и березами. Шевелилась высокая, белесая в лунном свете трава, как отдельное живое существо. Между березами мелькал Могильный Дед, такой же белый и с посохом в руке, показывался то здесь, то там, перемещаясь с быстрой, недоступной человеку. Метался, как испуганная птица. В этом полусне Елесе мучительно хотелось уйти прочь, но она не могла отступить даже на шаг. Было ощущение ловушки: ей только показалось, будто она ушла с бугров, а на самом деле она там теперь навсегда, как те, кто под буграми лежат. Она их потревожила и тем попала в полон, они ее не отпустят. Она теперь будто белая березка, прочно привязанная корнями к могиле на краю жальника. И чей-то железный нож распарывает земляную шкуру, тревожит ее корни, скребет по самим костям…

– Каково, а? – возмущенно и притом жалобно говорил рядом незнакомый голос. Странно, что у Могильного Деда такой – молодой, звучный, даже певучий. – Тебе бы так. Триста лет тут лежу, а то еще роются во мне, покоя не дают. Отдай мой палец, слышишь? И колечко отдай. Не для тебя готовил. Для невесты моей. Невеста моя… Как же ее звали-то? Неужто забыл? А вроде бы помнил. Коса… Зорька моя ясная, где же она? Уж как я ее любил, лапушку мою, ласточку, ягодку сладкую! Да увела меня другая невеста, ревнивая, суровая… Ну, эта. Та, что всякого отрока стережет… Вот и я у нее уж триста лет в гостях сижу. Надо бы мне домой, меня невеста ждет. Да как я к ней без колечка-то пойду? Отдай кольцо, слышишь?

Голос болтал и болтал, то жаловался, то пускался в мутные воспоминания, не говоря ничего определенного. Звучал то ближе, то дальше, будто его колышет ветром, но не уносит. Потом опять мелькнул Могильный Дед, застучал посохом, так что все вокруг затряслось – и бугры, и березы, и сама луна в небе. Голос отдалился, рассыпался на дрожащие звуки-блики, словно лунный свет на потревоженной воде, и совсем угас. Настала тишина, пронизанная тягостной серой тоской.

До утра Елеса спала плохо, но гости к ней больше не являлись. Утром рассказала матери – что сумела вспомнить.

– Час от часу не легче! – Агнея всплеснула руками. – Палец просил отдать? С кольцом? Это он, видеть, и есть, что под тем бугром лежит.

– Покойник…

– Не унял его, видать, Могильный Дед.

– Так может, вернем? Я сбегаю. Одним духом обернусь.

Агнея подумала и вздохнула:

– Этот вернем – придется другой искать. Без мертвой кости я сама скоро в такую кость превращусь. Попробую еще путь ему затворить. Он вреда-то не сделает… не успеет. Отнесет отец кость в Плечеев – пусть он туда и ходит, кольцо свое просит, у кого сам знает.

На усталом, бледном лице ее отразилось мрачное удовлетворение – живо представила, как покойник досаждает противной старухе Феофании, чьей волей он и был потревожен. Вот бы он у нее душу вытянул – поделом ей, грымзе старой…

Мечты были напрасны: Ермолай унес кольцо, вместе с шелковым гороховым стручком и прочими покладами, в Плечеев, но покойник за ним не пошел. На другую ночь Елеса опять ощутила рядом его незримое присутствие. Из темноты доносилось обиженное бормотание, смесь угроз и жалоб, на нее веяло холодом, словно чья-то очень-очень холодная рука скользит над самым лицом, вызывая дрожь от одного ожидания: вот-вот коснется, обольет зябкой дрожью... Не сразу ей удалось вырваться хотя бы в зыбкую полудрему и с трудом, будто веки склеены, открыть «заячий глаз».

И тогда она его увидела.

Он как будто отражался в ручье лунного света, но из-за дрожания бликов его было трудно рассмотреть. Парень, может лет двадцати, но это впечатление скорее от голоса, чем от затененного лица. Его глаза Елеса видела как два сизых огонька из темноты, налитой в глазницы. Образ его дрожал, как отражение в воде, по которой идет сплошная рябь: вроде вот он, но не уловить взором убегающую тень.

«Кто ты? – с трудом спросила Елеса; даже в мыслях трудно было собрать подходящие слова. – Как твое имя?»

«Имя? – Блазень71 будто удивился. – Да откуда ж я знаю? Ты, чем пустые вопросы, задавать, скажи лучше, где невеста моя?»

Голос его тоже рябил, колебался, то усиливался, то стихал, и приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать слова, произносимые с непривычным выговором.

«Кто она?»

«Ты мне и скажи. Я же ее… Зовут ее… – Блазень сильнее задрожал от усилия вспомнить, схватился руками за лицо. – Красивая такая… ну, такая! Не помню! Ищу ее, ищу… Все дороги, все тропки-стежки прошел, все искал. Пока не сыщу, не могу своим путем-дорогой уйти. Как же я к дедам без жены приду? Не примут. Назад отправят. Скажут, жди, пока срок твой выйдет…»

«Твой срок давно вышел. Три сотни лет – не суждено тебе было столько прожить».

«Три сотни! – Блазень уставился на нее, моргая: огоньки глаз то гасли, то снова вспыхивали. – А хотя бы и четыре! Пока не сыщу свою невесту, не пойду к дедам! Может, это ты?»

В мертвом голосе звучала жадная надежда, и Елеса содрогнулась. Что-то было сделано не так триста лет назад при погребении этого парня – может, по неумению, а может, и по злобе. При жизни успев обручиться, он не разорвал связь с невестой, и эта связь не позволила ему уйти. Может, был приворожен, от той ворожбы и помер, а уйти не смог, чарами привязанный к белому свету? Невеста, статочно, потом вышла за другого, изжила свой срок, а может, уже и вернулась в ком-то из своих правнучек, а неудачливый жених все ждет ее на давно забытом жальнике. Они, Агнея с Елесой, раскрыли могилу, растворили ему выход наружу, и он, весь посмертный век томимый одной жаждой, пустился на поиски. Дай она слабину – утянет за собой ту, что первой прикоснулась к его позеленевшему в земле колечку, еще не поняв, что это такое.

Елеса задержала дыхание, словно в последний миг остановилась на краю проруби. Как его отвадить от себя? Есть же средство – то самое дело, ради чего его потревожили…

Как неудачно Агнея выбрала могилу! Взяли бы они палец от дряхлой старухи, давно ушедшей своим путем – теперь спали бы спокойно. Как же Агнея не учуяла?

«Знаю, где твоя невеста. – Елеса старалась говорить уверенно. – Не я это, но путь к ней укажу. Пока ты прохлаждаешься, ее за другого выдают».

«Да что ты! – Блазень испугался. – Веди меня скорее!»

Хоть он и помнил про триста лет, не сознавал, что невеста столько дожидаться не могла.

«Сейчас еще нельзя. Скоро у нее свадьба, на свадьбе ты и объявишься. Кольцо ей передашь, она к тебе и воротится. А пока ступай восвояси. Вернешься, как позову. Сгинь!»

Блазень сгинул, но на следующую ночь явился опять, все с теми же речами – про невесту, про кольцо, про свое беспокойство. Елеса допытывалась о его имени, надеясь через имя забрать его в руки; он стал припоминать, но это оказалось нелегким делом.

– Бадьян? Бадяга? Или Бажан? Или… Базула? А, знаю – Байбола! Или Балобан…

– Балабол ты, а не Балобан! – в сердцах сказала Елеса.

– Ну, может, и так…

Эти ночные свидания не давали ей высыпаться: бурчание и свечение блазня, холодные дуновения с запахом сырой земли, пронизанной корнями. Корни эти росли прямо сквозь его ребра, и Елеса закрывала «заячий глаз», не желая этого видеть. Но приходилось терпеть: Балабол, как она стала его называть, сделался внезапным помощником в задуманном деле. Псом Нави, которому она бросит неведомую ей девушку – княжескую невесту… Мысленно Елеса отворачивалась, не желая видеть этой круговерти. Ничего не скажешь, доброе дело! Но не они его задумали, и у Агнеи была какая-то причина подчиняться чужой злой воле. О причине этой она нипочем не хотела говорить, и ее решимость пугала Елесу. В прошлом матери крылись еще какие-то тайны. По лицу, по глазам Агнеи Елеса видела – мать боится, что эти тайны еще скажутся на жизни дочери, и все же не хочет их открыть! Руки опускались, а ведь кому все это разгребать? После встречи с загадочной боярыней в монастыре Агнея вернулась словно захворавшая, потускневшая, приливы лихорадочной решимости сменялись унынием. Она словно махнула на себя рукой и лишь доживала век.

Поклады, присланные Ермолаем, должна была разместить по нужным местам сама боярыня. Но силу их пробуждают словом. Агнея ради этого сама собиралась в Плечеев в день княжеской свадьбы, но Елеса удержала ее: мол, поднимется переполох, станут смотреть, где ты была. Сиди дома и будь у сельчан на глазах.

В Плечеев отправилась сама Елеса. Кто разглядел бы, что одна из нарядных девок, с восторгом и завистью пялящих глаза на князя-жениха, принесла в рукаве вышитой сорочки потревоженного мертвеца?

***

– Ведут! Ведут!

Непонятно, кто учуял приближение невесты первым, но весь двор загомонил разом, заволновался.

– Люди добрый, жены честные! – прозвучал с высокого крыльца громкий голос, и Елеса увидела там уже знакомого ей боярина-дружку. Поверх нарядного кафтана у него появился повязанный через плечо обильно вышитый рушник – подарок от невесты, знак того, что с ее отъездом из дома все устроено. – Благословите молодого князя с молодой княгиней закона божьего принять, на голове золотой венец подержать!

– Бог благословит! – множеством голосов откликнулась толпа. – Дай бог часу доброго!

Потом толпа загудела еще сильнее: на крыльце показалась невеста. Она была покрыта длинным белым покрывалом, так что виднелся только красный, расшитый золотом подол платья. В голосах смешались восторг и испуг: слепая под покрывалом и невидимая, невеста внушала безотчетный ужас. Ее безликая белизна выделяла ее в толпе живых людей, отчуждала от них. Казалось, откройся ее лицо сейчас, пока она стоит на самой грани между старой и новой жизнью, – и случится нечто ужасное. Она не видела дороги и ступенек, и Роман снес ее с крыльца на руках. За ним шла Вивея; спустившись, пучком васильков побрызгала свяченой водой на них и на всех Романовых спутников.

Всеволод первым сбежал вниз, за ним устремились товарищи, расчищая путь, толпа отхлынула. Через пустое пространство Роман пронес невесту и посадил в телегу, на пышные подушки, которые вчера своими руками разложила Феофания. С невестой сели ее боярыни – Евланья и Маланья. Вивея, заменявшая Апраксе мать, осталась дома – родители в церковь молодых не провожают.

Ратимир вскочил в телегу и взялся за вожжи. Роман с братом и дружиной сели на коней. Под крик толпы Ратимир направил телегу к воротам, толпа, словно пестрая тень, потянулась за ним. В шуме общего движения никто не мог услышать, как одна из девушек зашептала:

Тридевять горошин,

Тридевять пудов гороху,

Тридевять пудов жених,

Тридевять пудов невеста –

Не взять коню с места!

Конь вдруг дернулся на ходу, словно его огрели дубиной, взвился на дыбы. Ратимир повалился на женщин, те – друг на друга, Маланья чуть не вылетела из телеги на землю. Поднялся крик, телега резко подалась назад – чудо, что никого из толпы не задавили. Люди отхлынули к крыльцу и по сторонам, навалившаяся толпа чуть не сбила Вивею, стоявшую у ступеней с пучком васильков в руке.

Над двором и теремом взвились испуганные вопли. Три женщины барахтались в телеге, обе боярыни кричали. Ратимир кое-как поднялся, держа вожжи, попытался совладать с конем, но тот все бился, вскидывался на дыбы, молотил копытами воздух.

– Держите его, беса! – орал Ратимир.

Кто-то из мужчин кинулся на помощь; к коню не сразу смогли подступить, но вот двое ухватились за узду. Роман соскочил с седла, подбежал к телеге, потащил оттуда невесту. Она молчала, но тоже стремилась выбраться с пляшущей телеги, путалась в подолах свадебных нарядов и покрывале; одной рукой она хваталась то за телегу, то за боярынь, но второй придерживала покрывало, не давая ему соскользнуть с головы. Боярыни слышали, как она пыхтит и глухо вскрикивает, но мужественно держит рот закрытым. Другая давно вопила бы во всю мочь, но Апракса помнила: она сейчас мертва и нема, ей нельзя подавать голос, что бы ни случилось! Закричи она сейчас – это усилит действие вредоносных чар!

По-прежнему светило солнце, но у всех мелькали в глазах черные мушки, воздух казался душным, давящим, насыщенным невидимой, горькой тьмой. Народ крестился, бормотал «свят-свят-свят» и «чур меня!», но зрителям в толпе было не так жутко, как тем, кто сидел посреди двора в телеге, прямо в объятиях бесов.

Наконец при помощи князя Романа и Маланьи Апракса выбралась с телеги. Жених оттащил ее в сторону и обнял, заботясь, однако, о том, чтобы не коснуться ее руки: для предотвращения этого на ней была сорочка с очень длинными рукавами. Ощутил, как сильно она дрожит, и сам задрожал, словно это помогло ему осознать нешуточную опасность. Одним своим присутствием невеста открыла выход на темный свет, вот оттуда и полезло невесть что!

Едва Апракса покинула телегу, конь успокоился. Все замерло, только народ еще теснился по сторонам и вопил.

– Дед! Фларя сыщите! – кричал Ратимир, тоже сойдя с телеги и придерживая присмиревшего коня. – Где этот чудила старый! Елимка, деда тащи сюда!

– Ворожба! Колдовство! Порча черная! – неслось с всех сторон. – Господи помилуй!

Многие пустились со двора прочь: а ну как заденет. Ратимир во весь голос призывал деда Фларя: его позвали именно ради таких случаев.

Наконец дед сыскался. Ходил он с явным трудом: подволакивал ноги и опирался на толстый посох. Много лет, как все знали, он не покидал своего двора на Баранце, и только ради богатой боярской награды согласился выбраться из дома. Сюда его везли на телеге.

Народ при виде колдуна-берегуна перепугался еще сильнее, однако почти никто не убежал, люди лишь теснее сбились в кучи у тына и за крыльцом, тянули шеи, стараясь ничего не упустить. Когда еще такое увидишь – всем известный дед Фларь против неведомых злыдней! Его старость, седая борода, хромота делали его достойным соперником для неведомых порчельников, но и сам он внушал страх.

Дед заковылял вокруг пустой телеги, бормоча что-то – раз, другой, третий. Потом стал ворошить подушки, выбрасывая их наземь. Потом вскрикнул:

– Чур меня, святые святители! Вот она, сила бесовская!

Из-за пояса он вытащил кузнечные клещи и выхватил ими со дна телеги что-то маленькое. Люди охнули, а дед бросил добычу и принялся топтать, бормоча и сплевывая.

– Кончено дело! – крикнул он потом. – Садитесь, поезжайте, больше не забалует.

Сначала Ратимир, потом Евланья с Маланьей подошли к телеге, сели. С опаской Роман взял невесту на руки и усадил между боярынями, готовый снова подхватить, но конь стоял смирно. У всех отлегло от сердца, рассеялось ощущение тяжести и невидимой тучи. Жених с дружиной сели на коней и вслед за телегой поехали со двора. Народ с гудением потянулся за ними, обтекая пустое пространство, где недавно стояла телега, а теперь лежала какая-то зеленая тряпочка – вместилище злых чар.

Роман ехал, почти не сводя глаз с телеги и каждый миг ожидая еще каких-то пакостей. До собора было недалеко – Домогоща улица выходила прямо на площадь, – но много ли надо злому умыслу? Неприятная дрожь еще жила где-то внутри; он помнил, как держал в объятиях испуганную, молчащую невесту, как дрожь из ее тела перетекла к нему, и это воспоминание было неприятно. Он сжимал зубы, чтобы не стучали, и всей душой жаждал, чтобы поскорее кончилось это все, чтобы увидеть лицо невесты и убедиться: это та самая девушка, немного суровая с виду, но добрая, которую он знал во Вронске. Предстоящий день и ночь казались бесконечными, и Роман томился, изнывал, опасался, что у него не хватит душевных сил дождаться, пока они оба выйдут с пограничья темного света.

Апракса под белым покровом казалась ему жительницей Нави, и связь с ней тянула туда и его. Роман содрогался, понимая, что уже не избавится от этой связи, чувствовал себя пленником, жалел, что все так сложилось, и не видел никакого избавления. Невидимая туча тоски и страха сопровождала его одного – того, кому полагалось бы сильнее всех радоваться в этот солнечный день.