Глава 7

Колокола зазвонили громче и веселее, народ загудел:

– Выходят, выходят!

Толпа опять заколыхалась. Венчание происходило после литургии; даже в просторный храм Бориса и Глеба не смогли попасть все, кто хотел бы это видеть, и простонародье ждало на площади. Через открытые двери из храма доносилось красивое пение мужских голосов, иногда ближайшим, сидящим на паперти и на ступенях, были слышны возгласы священника. Остальные проводили время кто как: кто-то дремал, где-то судачили, а где-то в кружках затеяли пляски и песни.

Елеса ждала, болтая с Катютой и двумя ее подружками, белобрысой Ионкой и темноволосой, похожей на половчанку Менадорьей. Так было легче спрятаться: кто же обращает внимания на девок? Отроки и молодцы подмигивали им, пытались заигрывать. Им отвечали, как полагается. Говорили и о порче.

– Я видела, дед Фларь из телеги стручок гороховый вынул, – уверяла Ионка, чья решительная повадка не шла к ее тонкому лицу, едва видным светлым бровям и легкому сложению. – А на горохе – это ворожба известная. Надо найти стручок, чтобы в нем девять горошин, и приговаривать: девять мер гороху, десятая невеста, кони ни с места. И не пойдет конь, будет на дыбы вставать, и тогда молодым… – тут она испугалась и зашептала, прикрывая рот ладонью: – Не живать им хорошо.

– Дед Фларь отшептал, – отвечала Катюта. – Он посильнее будет.

– А у моего дядьки дочка есть, мне сестра, – подхватила Менадорья, – Лянушка, она как выходила замуж, какая-то тетка поперек дороги пояс шелковый расстелила, будто змея лежит, – и тоже кони не пошли, тырк-тырк, а ни с места. Жениха сбросили. Так и расстроилась свадьба, не смогли дальше ехать, воротилась она в свою деревню. У той тетки дочка сама хотела за того жениха идти, вот она и постаралась.

– А еще медвежьим жиром нитку намажут и поперек дороги положат – нипочем кони такую нитку не перейдут.

– Ну уж князь невесту назад во Вронск не отошлет, – заметила Елеса. – Пояс или горох, а придется с ней жить.

– Может, она сама эти чары и навела?

– Зачем ей? Чтоб из телеги выбросило?

– А так… потому что ведьма.

Нечто в рукаве у Елесы шевелилось все сильнее, проявляя нетерпение. Она придерживала рукав другой рукой: как бы не заметили. Но вот новобрачные показались на паперти: молодая княгиня по-прежнему пряталась под покрывалом, Роман вел ее за руку, держа через длинный рукав. На обоих красовались венцы, у невесты – поверх покрывала: им носить их еще семь дней. Народ снова устремился к храму, поднялся шум. Теперь Роман сам поместился в телегу и взял у Ратимира вожжи, но тот, опасаясь оставить его одного, на коня не сел, а пошел рядом. Дорога предстояла не длинная – только через площадь, до княжьего двора, где уже ждали гостей накрытые столы.

Князев брат, Всеволод, поехал первым, размахивая плетью, чтобы прогнать с дороги невидимое зло. Елеса проводила его глазами: его широкая спина под красным кафтаном, русые кудри притягивали взгляд, и, любуясь его ловкой уверенной посадкой, она едва не забыла о князе с молодой женой. Вид Всеволода причинял ей боль и стеснение в груди, но при том и незнакомое, непривычное ей воодушевление. В мыслях все не могло улечься расстояние между этим красивым знатным всадником и тем изможденным невольным оборотнем, которого она «заячьим глазом» видела спящим в ночном лесу под кустом. Никто на свете этого не знает. Весьма возможно, не знает даже он сам. Она кормила его из рук, а теперь он со своего раззолоченного седла даже не заметит ее в толпе… И с каждым взглядом его красота раскрывалась ее глазам, как расцветающий цветок, расправляющий один лазоревый лепесток за другим. Мужественные черты, темные брови, золотисто-карие глаза, четко очерченные яркие губы, крепкая шея, мягкие волны русых волос… Рука с широкой кистью, с непринужденной уверенностью держащая поводья. Задорная, немного тревожная улыбка, природная удаль парня в самом расцвете сил, сдержанная настороженностью. Каждый взгляд на него пронзал ей сердце, было и больно, и радостно.

Да что это со мной, сама себя спросила Елеса. В груди щемило, руки дрожали. Наверняка на Всеволоде чьи-то защитные чары, это они ранят ее, пытаются оттолкнуть. Дед Фларь, хоть Ермолаю не в версту, не напрасно славится как колдун-берегун, что-то же он умеет. Но эти чары странным образом привязывали ее к Всеволоду, тянули за ним. Ощутив себя в плену, Елеса испугалась и растерялась. Даже той жуткой ночью в бане, когда пришла обдериха с ее железными когтями, двенадцатилетняя Елеса лучше владела собой. А теперь, уже взрослая, с трепетом ждала, чтобы молодой князь Всеволод снова обернулся с коня. При одной мысли об этом жар приливал к щекам.

Занятая всем этим, Елеса едва осознавала гудящую вокруг толпу. Но дело нужно было сделать. Общий поток повлек ее со двора за телегой и всадниками. Катюту оттерли, Ионка с Менадорьей взвизгнули и ухватились друг за друга, чтобы не потеряться. Среди шума и движения толпы никто не мог заметить, как Елеса, которую тут уже знали как Авдотьицу из Родимовки, опустила руку, и из рукава на землю скользнуло нечто вроде бурой мышки…

Свадебный поезд и толпа уже выдвинулись на площадь. Всеволодом на коне возвышался над людским потоком, хотя порой его заслоняли другие всадники. Толком не зная, чего ждать, Елеса с тревогой следила за ним…

***

Из глубины толпы Елеса не могла видеть, что происходит. Зато Всеволоду с коня открывался хороший обзор на площадь. Перед ним лежало свободное пространство шириной шагов десять, а потом опять начиналась толпа, ждавшая молодых у ворот княжьего двора. Несмотря на усилия отроков, толпа отступала неохотно, да и теснота ей мешала, передние пятились, задние напирали. Всеволод шагом продвигался вперед, покрикивая и размахивая плетью якобы от незримых нечистиков, а на деле пытаясь отогнать любопытных. Им дай волю – встанут стеной, свадебный поезд не пройдет.

В первый миг Всеволод ничего не понял, как и все вокруг. Только что он был сосредоточен на толпе и на заботе никого не стоптать – как вдруг конь с испуганным ржанием прянул в сторону и назад, так что Всеволод едва не вылетел из седла, с трудом удержался, выронил плеть и обеими руками вцепился в узду и гриву.

– Ежкин тын!

Конь вскинулся, забил копытами над головами толпы позади; с визгом ближайшие кинулись в стороны, общий гул вновь превратился в испуганный вопль, толпа подалась назад. Всеволод изо всех сил пытался сдержать и поворотить коня. Что случилось, с чего он вдруг взбесился?

Позади него раздался крик вроде ржания, и та часть толпы тоже разразилась воплями ужаса. Едва удерживаясь в седле, Всеволод оглянулся. И не поверил своим глазам. На свободной поляне между двумя частями толпы сидел… сидело нечто вроде огромного серого пса… с очень длинными ушами и знакомой, но не песьей мордой.

– Ииии-йииих! – вдруг взвизгнуло существо и взвилось в воздух. – Ииии-го-го!

Подпрыгнув на высоту человеческого роста, оно перекувырнулось, к небу взметнулись сильные ноги, и тут Всеволод разглядел: это был серый лесной заяц, но величиной с барана, и ржал он, как лошадь.

Кровь ударила в голову, в глазах вспыхнула тьма, зазвенело в ушах. От растерянности руки Всеволода разжались, и он полетел с седла наземь. Почти вслепую кинулся на четвереньках прочь, не замечая боли ушибов, пока на голову не обрушились копыта собственного коня. Толпа вопила и давила сама себя: одни тянули прочь, другие лезли вперед – посмотреть. Увидев чудовищного зайца, те тоже кидались назад, но толпа не двигалась с места, из давки слышались вопли боли и испуга. Бесов заяц крутился и ржал, ржали испуганные кони, пятясь на толпу, и в этом ржании слышалось:

– Невеста! Невеста моя!

Лошадь, запряженная в телегу, тоже подалась назад, телега наехала на толпу, вопли боярынь были не слышны в общем крике.

– Едрена твоя бабушка! – Боярин Ратимир, в первый миг чуть не сбитый лошадью с ног, повис на узде, бранясь и призывая отроков на помощь. – Держите его, беса!

Опомнившись после первых мгновений растерянности, несколько человек из жениховой дружины кинулись к нему. Данилку Кривоноса и Остреца сбросили их кони, и они подбежали, несколько помятые, Данилка с кровавой ссадиной на щеке, и тоже вцепились в узду. Ратимир бросил лошадь и схватился за саблю на боку.

– Бей его, елова мать!

Конь Всеволода убежал назад, завяз в толпе, где-то там его поймали. Всеволод с трудом поднялся: сильно ушиб ногу, но боли не замечал, только досадовал, что хромает и не может бежать быстро. Он так и остался один впереди потеснившейся толпы, один на один с бесом в заячьем облике. Плеть он потерял, зато при нем осталась сабля.

– Вставай, живо, туды его в дышло! – орал рядом с ним яростный голос. – Дави его, тля!

Обернувшись, Всеволод увидел рядом Ратимира – без шапки и с обнаженной саблей в руке. Эта сабля и свирепое лицо так не шли к нарядному, расшитому кафтану и цветному кушаку, подчеркивали – происходит нечто неимоверное. Оружие в свадебный поезд берут только по старому обычаю, для удальства, даже не думая пускать его в ход; кто бы мог подумать, что пригодится! Но теперь Всеволод радовался, что при нем сабля, как великому божьему дару.

Ратимир первым устремился к зайцу. Без замаха, выбросив вперед руку, попытался достать верхней третью клинка. И даже попал в то место, где заяц только что был – но его там уже не было, он оказался в стороне, и никто не заметил, как он переместился. Зато заяц времени не потерял – зашел сбоку, подпрыгнул и лягнул Ратимира задними лапами.

Он мощного удар крепкий сорокалетний мужчина отлетел, как дитя, и покатился по земле. Хорошо, саблю не выпустил. За эти мгновения Всеволод понял: это не сон, идет настоящая драка, и противник нешуточный. Он успел утвердиться на ногах и саблю держал крепко. Сердце обрывалось, но вскипела в крови мужская готовность выйти на бой; нелепость этого происшествия ужасала и веселила.

– А вот я тебя, елкин пень!

Не раздумывая, что да как, Всеволод воспользовался тем, что оказался у бесовской твари за спиной – нанес широкий удар, норовя располовинить. С обычным живым существом ему бы это удалось – но бесов заяц снова исчез, и Всеволод только загнал сабельный клинок концом в землю. И тут же в грудь как будто бревном ударили – он ощутил, что летит и приземляется спиной в толпу.

– Невеста! Отдай мою невесту! – ржал заяц, кувыркаясь в воздухе.

Толпа тем временем поредела. Народ разбегался – кто назад к Вивеиному двору, кто по улицам. Всеволод встал, пошарил по земле глазами, отыскивая саблю. Ратимир оперся на колено, люди поддержали его под локти и помогли подняться. Он шатался, но лицо его выражало такую же свирепую готовность к бою.

– Ох ты, бес кусачий… – пробормотал он, стараясь утвердиться на ногах.

«Да это ж бес!» – с опозданием осознал Всеволод. Не бывает таких зайцев, не разговаривают они и невест не требуют. А вот зайцем бес еще как может обернуться, это всем известно. Но чтобы таким огромным…

Сабля… Она чуть в стороне, на полпути между ним и бесом.

– Рат… Ратьша! – хрипло крикнул он. – Давай ты с той стороны, а я…

– Отца Кондрата зовите! – кричали в толпе. – Отца Евлампия!

– Владыку Василия, иначе не совладать!

Но быстрее епископа Василия подоспела другая помощь.

– Князь, назад! – рявкнул без всякой почтительности другой знакомый голос. – Назад! Прочь от него!

Свистнула стрела, и тут же Всеволод увидел, что от княжьего двора через поредевшую толпу прорываются бегом пять-шесть гридей с луками в руках. Кое-кто выстрелили на ходу. Заяц заржал еще пуще, так что уши заложило. На глаза Всеволоду попался десятский Лобырь, тоже с луком; злобно оскалившись, тот выстрелил почти не целясь.

– Бей его, елова матерь! – орал Ратимир, обрадованный поддержкой.

На беса обрушились разом несколько стрел; он скакал туда-сюда, кувыркался, уходя от них и резко взвизгивая, и непонятно было, задело ли его хоть раз.

– Еж тебя за ногу, куда! – заорал вдруг Лобырь, опуская лук.

Поле битвы пополнилось еще одним бойцом. Молодой соборный дьякон, отец Арефа, мчался прямо на зайца, держа в одной руке серебряную кандию72, а в другой – кропило белого конского волоса.

– Да воскреснет… Бог… и расточатся… врази Его… – выкрикивал отец Арефа, с размаху запуская в зайца струю брызг с кропила. – И да бежат… от лица Его… ненавидящии его!

– Уберите попа! – орал Лобырь, не очень понимая, что делает этот безумец, и видя в нем только помеху для стрельбы. – Еж твою в пень, да уйди же ты, застрелим!

Но отец Арефа его не слышал. Окропленный заяц присел и обратил к нему изумленную морду; пользуясь этим, отважный дьякон подскочил шагов на пять и прицельно запустил в него струю свяченой воды с кропила.

– Яко исчезает дым, да исчезнут!

Струя с нового кропила попала прямо на серую морду с вытаращенными желтыми глазами; бес издал дикий вопль, перекувырнулся в воздухе… и исчез.

– Яко тает воск от лица огня… – задыхаясь, напутствовал его отец Арефа. – Тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

И вдруг полетел прочь спиной вперед – из воздуха пришелся удар невидимой лапы. Кандия вырвалась и со звоном покатилась по земле, но кропила отец Арефа не выпустил и снова хлестнул им воздух. Донесся удаляющийся вопль, и все стихло.

– И знаменующихся крестным знамением… – прохрипел отец Арефа, лежа на земле и бессмысленно таращась в пространство.

Наступившая внезапно тишина оглушала. Схватка с бесом так захватила всех присутствующих, что в ее прекращение, в исчезновение врага не верилось. Наконец Всеволод огляделся, встретился со злобным, недоумевающим взглядом Ратимира. Тот, еще с саблей в руке, озирался, выискивая врага. Отец Арефа молился чуть слышно, лежа на земле, – его оглушило падением.

Дрожащей рукой Всеволод перекрестился, убрал волосы со вспотевшего лба.

– А дьякон-то поумнее нас с тобой, дядька, оказался, – прохрипел он, давясь трудно выходящим смехом. – Мы-то, недоумки, с саблей на беса полезли, он нам и напинал копытом. А дьякон-то – с водой свяченой…

– Меня владыка послал, – пробормотал отец Арефа. Лобырь отдал кому-то лук, подошел и поднял его на ноги. – Беги, говорит, Арефушка, мне не поспеть…

Всеволод смерил его взглядом. Худой и остроносый, отнюдь не богатырь с виду, молодой дьякон явил былинную отвагу, выйдя против беса с кропилом, но это оружие оказалось действеннее, чем сабли и стрелы.

– Пффф… Слава, Господи, кресту твоему честному! – Всеволод поерошил себе волосы, пытаясь опомниться, потом оглянулся, отыскивая глазами брата. – Роман! Где ты!

Телега с невестой обнаружилась у самых Вивеиных ворот – когда толпа оттянулась, лошадь продолжала пятиться, несмотря на усилия ее удержать, и только там уперлась в тын. Возле нее стоял Роман; с венцом на голове и тоже с саблей в руке, он являл зрелище нелепое и пугающее. Пока бес крутился и ржал, он не решался отойти от невесты, чтобы защитить ее, если бес прорвется через дружину. Другой рукой Роман придерживал лошадь. Невеста все также сидела в телеге под своим покрывалом; видно было, что она закрывает лицо руками и слегка клонится вперед, словно в такт беззвучной молитве.

Всеволод перекрестился. Поймал взгляд брата и содрогнулся: в глазах Романа был ужас, а вместе с тем обреченность решимости. Позади высокий тын, пятиться больше некуда…