Глава 8

На столе литая из бронзы львица с позолоченными крылышками, присевшая на задние лапы, держала на спине штырь для свечи, тоже узорный; ее морда была задрана, пасть приоткрыта словно в крике, даже в очертаниях больших глаз угадывалось страдание. Свеча горела, бросая отблески на спину львицы и на золоченые венчальные венцы на брусничного цвета, шитой золотом шелковой скатерти. Роман, в распахнутом нарядном кафтане, сидел на скамье возле стола и не сводил измученных глаз с огонька свечи. За этот огонек он цеплялся, как за единственную надежду. Вглядываться во тьму, где ждала его она, он боялся. Но встать и уйти не было сил, ни душевных, ни телесных. Неведомые чары цепями железными лежали на руках и ногах...

Почти с самого утра, с тех пор как Феофания при одевании обрызгала его свяченой водой, он томился и не чаял дождаться окончания этого дня. И вот конец пришел, но с ним пришло не облегчение. С ним пришло самое страшное. Покров судьбы его оказался сдернут, и то, что Роман увидел под ним…

Феофания с Иерофеем встречали молодых от венца и заново благословляли. Ратимир и боярыня Евланья ввели их в престольную палату, где уже сидели за столами гости, а новобрачных ждала особая скамья, покрытая новой медвежьей шкурой. Ратимир позолоченной стрелой поднял покрывало над лицом молодой княгини, и наконец-то все ее увидели. Раздался общий крик, и Апракса невольно зажмурилась: сотни жадных глаз впились в нее, будто растревоженные осы. Молодая Романова княгиня была красивее, чем ожидали после всех пугающих чудес, и все же на нее смотрели со страхом. Конь не хотел везти эту невесту к венцу. Бес в образе огромного зайца преграждал дорогу из собора на княжий двор. Все вглядывались в нее, пытаясь понять, чего же в ней такого, найти в этих чертах связь со всеми происшествиями.

Снова завертелась шумная круговерть: вынесли свадебный каравай, стали оделять гостей птичками из теста с его верхушки, потом печеньем – сделали «борону» и «соху» из ржаного теста. Начались угощения, взаимные дары. Апракса, уже с открытым лицом, молчала и только кланялась, осторожно наклоняя голову в золотом венце. Полагалось «три беседы», то есть три перемены блюд. Потянулись вереницей с поварни блюда с пирогами – с курицей и яйцами, со свининой, говядиной, с кашей, с капустой и свеклой, с птичками и лодочками из теста сверху. Жаренные на вертеле куры, гуси, утки, разная дичь. Главное блюдо посреди стола – целиком зажаренная свиная голова, украшенная лентами. Большие миски с пшенником73, откуда гости черпали каждый своей ложкой: новые резные ложки каждому дарили при подходе к столу.

Но едва пошла «первая беседа», как чинный ход «княжьего стола» был нарушен самым отчаянным образом. По браной скатерти вдруг побежали невесть откуда взявшиеся мыши. Сперва одна боярыня взвизгнула и вскочила, стряхивая пакость с колен праздничного платья, потом другая увидела наглую хвостатую тварь, сидящую прямо на блюде. Мышей были десятки, потом стали сотни: они скакали и водили хороводы по столу и по блюдам, мигом сжирали жареных кур, гадили на блины и кашу, прыгали на людей. Гости с криками отшатывались, вскакивали, пытались бежать, в тесноте натыкаясь на друг друга, опрокидывая посуду, обливаясь пивом и медом. Иные потом говорили, что во время этого безобразия свиная голова на столе, уже лишившаяся ушей, разинула пасть и давай хохотать низким грубым голосом. Дед Фларь бормотал что-то себе в горсть, стучал посохом об пол. Женщины вскочили с ногами на лавки, владыка Василий крестил пакость, Ратимир сыпал проклятьями и бил саблей по столу.

Несколько блюд и горшков и впрямь удалось зарубить, а мыши вдруг исчезли так же внезапно, как и появились, оставив полный разгром. Свиная голова закрыла пасть, зажмурила глазки-щелочки и притворилась мертвой. Пришлось попросить всех гостей во двор. Челядь спешно убрала остатки разоренных блюд и загаженные скатерти, настелила новые. Феофания руководила челядью – осунувшаяся и бледная, однако не утратившая присутствия духа. Из гостей вернулось за вновь накрытые столы не более половины – уже поняли, чем тут пахнет. Когда сели на «вторую беседу», когда Иерофей занес нож над жареным поросенком с моченым яблоком во рту, – поросенок вдруг с визгом вскочил на румяные ножки, выплюнул яблоко прямо на боярина и ускакал по длинному столу, как по дороге, к выходу из палаты. Тут уж и более храбрые гости хотели бежать, но Феофания никого не отпустила: свадьба должна завершиться, несмотря на бесовы козни. Несли щи с мясом, жирную похлебку с крупой, лапшу с потрохами, лапшу грибную, лапшу молочную, квас, студень. Каждое блюдо подавали под особую для него песню: гости пели, как привыкли, но на лицах было больше испуга, чем веселья. Новобрачным за свадебным столом не полагается есть и пить, но и прочие не смели даже взяться за кусок, опасаясь, что он оживет, плюнет в лицо и убежит. А пуще того – никто не хотел через угощение про́клятой свадьбы получить часть порчи. Надеясь развеселить общество, Ратимир сыпал прибаутками, уговаривал отважного отца Арефу поступить в десятские, но преуспел мало. Гости сидели с каменными лицами, пока хмель не наделил отвагой – тогда пошли плясать.

Так досидели до сумерек, и ни на какой еще свадьбе гости не ждали с таким нетерпением подачи пшенной каши-«разгонщицы»74. Наконец она появилась, Феофания дала знак уводить невесту.

Негде взялся петушок, серебряный гребешок,

Серебряный гребешок да золотое перышко.

Схватил курку за хохол, повел курку во терем,

Бросил курку на лежанку, начал курочку топтать,

Начал курочку топтать, под ним курка хохотать

Ха-ха-ха, петушок, серебряный гребешок…

Песня усталых девичьих голосов провожала Романа, и он содрогался, очень далекий от приятных ожиданий жениха. Будто не постель с красивой молодой женой его ожидала, а затхлый погреб… поруб… То унылое место, где он впервые услышал об Апраксе, Святославовой дочери.

Для первой ночи надо «подогреть постель», для чего туда раньше молодоженов заваливается пара кого-то из старших. Ратимир потащил в опочивальню молодых боярыню Евланью, как невестину крестную. Обычно к этому часу все гости уже так пьяны, что стоит крик, похотливый гогот мужчин, хмельной визг женщин, словом, бестолковая возня, но сегодня хмель только выявил настороженность и нехорошие ожидания.

– А это что? – бормотал Иерофей. – Что за жеребец с кобылой тут развалились?

И оглядывался – не подкралась ли ожившая свиная голова с яблоком наготове?

Опочивальня была полна старшими свадебными чинами; Ратимир с Евланьей лежали и в шутку боролись, изображая страстные потуги, Ратимир ржал жеребцом, Евланья судорожно хохотала, боярин Мерцало с пьяным глубокомыслием допытывался, чего им здесь надо. Роман с Апраксой тем временем сидели у стола и жадно и неловко ели особую приготовленную для них курицу – первую свою пищу за этот бесконечный день. От тревоги и усталости кусок не лез в горло, но от голода обоих уже мутило, и они заставляли себя есть, беспомощно переглядываясь. О господи, да будет ли этому конец? Толпа крестных, сватов и свах, теток и дядек, крики и советы страшно утомили молодых, но от мысли, что сейчас все уйдут, унесут свет и они останутся вдвоем в темноте, делалось еще тревожнее.

– Ну, довольно, нагрели!

Ратимир встал и помог выбраться из постели Евланье, неловкой в ее многослойном платье. Роман подумал, что Ратимир притворяется более пьяным, чем есть: обычай требует напиться вусмерть, но осторожность не дает, и сабля у него до сих пор на поясе. Романа усадили на постель, велели Апраксе снимать с него сапоги. Он сам протянул ей сперва ту ногу, в которой лежала золотая монета, а не плеть.

И вот все стихло. Опочивальня почти опустела, единственная свеча в дорогом привозном подсвечнике освещала только стол. В сумраке белела постель, но лежащую в ней девушку Роман едва различал. Вытянутое под одеялом худощавое тело вдруг показалось ему неподвижным, как мертвое. Романа давили тоска, страх, трепет и неловкость. Он сам согласился на эту женитьбу, сам даже выбрал невесту из дочерей Святослава, а это не всякому удается. Апракса нравилась ему, но сейчас, когда они были соединены навеки, никто на свете не казался ему более чужим. От изнеможения кружилась голова.

– Роман Глебович… – донесся из мрака чуть слышный голос, и он вздрогнул, как если бы заговорила покойница в гробу. – Что там случилось, на площади? Отчего все кричали?

А, ну да. Она ведь под своим покрывалом не видела, как Всеволод и Ратимир боролись с бесовским зайцем, а спросить боярынь не могла – ей нельзя разговаривать. Только с ним, своим мужем, она посмела подать голос.

– Я уж думала, опрокинут меня, затопчут… И эти мыши… поросенок… Что это было, отчего?

– Это все… бесовы происки, – хрипло выдавил Роман. – Неугодна кому-то наша женитьба.

– Но кому? Разве у тебя была другая невеста?

– Не было у меня другой невесты! – Роман удивился, как если бы его заподозрили в наличии другой головы. – Кто тебе сказал?

– Никто. Но так бывает… Я слыхала много такого от Мамыш... – Апракса прикусила язык, вспомнив, что первое дурное предвестье произошло еще до ее отъезда из родительского дома. – Ну, бывает, говорят, если молодец с одной девкой гуляет, а потом по другую посылает сватов, то первая может со зла наворожить.

Роману вспомнились обрывки речей в толпе и на пиру: ведьма, ведьмовские дела. Никакая другая женщина, сколько он знал, не пыталась заполучить его в мужья. Но ведьма все же где-то здесь. Неужели правда, что это – сама Апракса? Роман и понимал нелепость этих обвинений, и не мог отогнать страха. Вольно или невольно, но Апракса из Вронска стала причиной нашествия бесовских сил, каких в Плечееве не видали. Даже если не она сама наводила чары, кто-то наводил их из-за нее. И ни на кого они не обрушатся с такой силой, как на него, ее мужа.

– Роман Глебович… – снова донесся тихий голос. – Что ты там сидишь? Мне страшно. Лежу тут одна… мерещится, будто в могиле…

Роман сделал еще шаг к постели. И правда, что он стоит столбом? В первые семь ночей, пока венцы остаются в доме, супружеское соединение молодых запрещено, но проводить эти ночи они должны вместе, в одной постели. Иным парням это воздержание дается трудно, со смехом рассказывают, как невеста бегает от жениха, призывая на помощь старших, чтобы не нарушить запрет и не навлечь на себя зло75. Роман же не ощущал никакой любовной ярости, напротив. От неотвратимой необходимости лечь возле Апраксы его все сильнее пробирала дрожь. Зря она это сказала – о могиле. Ему и самому начало казаться, что тьма вокруг – это могильная тьма. Даже затхлостью веяло от постели, свежей землей, тленом…

– Роман Глебович! – Лежащая приподнялась и протянула к нему худую руку. – Что ты стоишь?

Глаза привыкли к темноте, теперь он видел лицо Апраксы. Начал неуверенными руками расстегивать кафтан. Вгляделся… и отшатнулся. Девичье лицо оказалось страшным: осунулось, кожа обтянула череп, глаза запали и тускло светились.

Она же мертвая! Внутри ливануло холодом, застучали зубы. Не владея собой, Роман отошел на несколько шагов. Хотел перекреститься – не смог поднять дрожащую руку, будто она окаменела. Перед глазами стояло лицо покойницы. Невеста умерла? Умерла, пока он шел от престольной палаты? Сознание помутилось, Роман не помнил, как разговаривал с Апраксой вот только что. Сейчас ему было совершенно ясно: она умерла. Легла в постель и умерла. Как он это объяснит людям? Скажут, что он ее убил! Но он же не убивал! Даже не трогал! Не прикасался к ней, близко не подходил! И никто другой тоже. Там же люди – дружка с саблей, так положено. Она умерла сама…

Да была ли она живой? Вспомнилась фигура под белым покрывалом. Она и не была живой. Ее привезли мертвой… Она – изначально мертвая, она только притворялась живой, чтобы вовлечь его в эту женитьбу… Теперь чары рассеялись, и она вернулась в свое исходное состояние. А он заперт с ней наедине, в этой темноте, и нет для него выхода отсюда, к свету и живым людям. Как тот… какой-то древний богатырь, что пошел в могилу… за женой пошел… так оно и бывает. Женитьба – ловушка. Смертельная ловушка.

Роман чувствовал себя как в кошмарном сне, когда разумной связи между событиями и мыслями нет и быть не может, когда всякая нелепость кажется убедительной, потому что во сне душа гуляет по темному свету, а там все не так, как на свете белом.

Пятясь, он дошел до стола и сел, глядя на огонек свечи. Отблески падали на широко раскрытые глаза бронзовой львицы, словно в этих глазах стоят слезы.

Сам не знал, сколько сидел так – несколько ударов сердца или половину ночи. Глянуть в сторону постели боялся.

– Роман Глебович… – донесся из мрака зовущий голос, и ему слышался в нем скрип гробовой доски. – Почему ты не идешь?

– М-молчи… – с трудом выдавил он, почему-то уверенный, что ее голос услышат за дверью и поймут, что здесь лежит покойница. – Х-христа ради, молчи…

Так он сидел, вцепившись взглядом в огонек свечи. Вдруг проснулся от того, что стал падать, и только тут заметил, что заснул. Взглянул на постель: Апракса лежала неподвижно. Оставив кафтан на скамье у стола, Роман крадучись подошел и осторожно прилег поверх одеяла. Боязливо повернул голову: лицо Апраксы на подушке выглядело мертвенно неподвижным. Прислушался, но дыхания не различил. Осторожно тронул ее лоб и отдернул руку – кожа была холодна как лед. Веяло тлением…