Глава 10

Рано утром, едва светало, Апраксу разбудил осторожный стук в дверь. Она не отозвалась, усталая и ко всему равнодушная. В дверь еще поскреблись, потом в горницу осторожно просунулась Вариса – челядинка, привезенная из Вронска в числе прочего приданого. Оглядевшись и не найдя господина князя ни в постели, ни в горнице, она проникла внутрь, на цыпочках прокралась к лежанке и позвала:

– Госпожа! Подниматься тебе надобно. Меня Лиска разбудила, девка старой княгини, а ее сама старая княгиня послала тебя будить. Спускайся, она тебя поведет хозяйство смотреть.

Апракса встала, с безразличием позволила себя одеть и причесать, покрыть уложенные вокруг головы косы повоем и убрусом. Феофания ждала ее на высоком внешнем крыльце.

– Здравствуй, матушка Феофания! – Апракса поклонилась, слегка ежась от рассветной прохлады. – Изволила меня позвать?

Совсем недавно, после возвращения от венца, она по обычаю просила позволения называть матушкой ту, которую называл матушкой ее муж.

Этим утром, наедине с чужой морщинистой старухой, хмуро взиравшей на нее из-под низко надвинутого повоя, Апракса с печалью осознала: праздники кончились, началась жизнь. Заботы по чужому дому, вдали от родных. Ее новая жизнь. Но где же любовь мужа молодого – та, что должна была сделать эту жизнь лучше прежней?

– Да уж изволила! – Феофания покачала головой, будто отмечая какой-то недосмотр, но не свой, а Апраксы. – Потехе – краткий час, а делу – долгое время. Отгуляли свадьбу, пора за работу приниматься. Я теперь здесь надолго не задержусь, меня уже в обители ждут, келлию готовят. На перине разлеживаться некогда, здесь тебе не у батюшки, где матушка за всем следила и вам готовое подносила. Примечай, что и как, скоро будешь сама управляться, весь дом кормить и приглядывать.

Апракса и во Вронске не имела привычки разлеживаться на перинах – такого упрека скорее заслуживала Мария. Та на ее месте сейчас сочла бы себя оскорбленной недружелюбным тоном и хмурым взглядом бледной, осунувшейся старухи, из которой долгое празднование выжало остатки сил, но Апракса смолчала и даже в душе не возмутилась. Ее томила забота куда худшая. Спустившись вслед за старой княгиней из верхних сеней во двор, украдкой бросала взгляды на ее лицо, пытаясь угадать: она знает? Знает, что внук, то есть Роман, не ночевал с молодой женой? Чутье говорило: да, знает. Но не скажет ничего. А ей бы и стоило внуку указать: женился, так живи с женой, не прячься невесть где. Но нет. Ради помощи Апраксе старуха вмешиваться не станет. Та лишь сейчас заговорила с ней так неласково, но Апракса с первой их встречи в доме Вивеи чувствовала, что Феофания – не друг ей.

Феофания повела ее на скотный двор, в погреба. Хозяйка должна знать, сколько у нее дойных коров, сколько телок, сколько коз, лошадей, кур-несушек. В Плечееве держали лишь небольшую часть скота, которая обеспечивала дом молоком и яйцами, основная часть содержалась в селе, откуда присылали мясные туши к столу, и туда Феофания ездила не менее раза в неделю. Хозяйка должна сама каждый день проверять, здорова ли скотина, сколько дает молока, а если что не так, какая корова загрустит – послать за Сенчей-знахарем на Дровяную улицу. Сенча – не то, что разные там волхвы, – говоря это, Феофания строго взглянула на Апраксу, – скотину лечит словом божьим, а чтобы какой бес не прицепился, всякую неделю ходит на исповедь к отцу Кириллию, к Николе на Дровах…

Мужа Апракса увидела в столовой палате, куда подавали завтрак ему и ближней дружине. Кроме Романа с братом, пришли Иерофей, Ратимир, другие ближние бояре, кому хотелось посмотреть, как начнется повседневная жизнь с новой княгиней. Апракса подавала на стол, что-то указывала челяди – там, где Феофания позволила ей указывать. Старалась держаться приветливо и ровно. Роман лишь кивнул в ответ на ее поклон, за угощение вежливо благодарил, но поймать его взгляд ей не удавалось.

На день Апраксе хватило забот. Всей семьей с ближниками сходили в собор к обедне; Роман шел туда рука об руку с женой, стоял с ней рядом, даже чуть улыбнулся, поглядывая нее, – видно, вспомнил их встречи во вронском храме. У Апраксы вновь появилась надежда. Может, это какая-то случайность, он слишком устал… Даже потянуло спросить, где он был прошлой ночью и придет ли нынешней. Но кругом были люди, и Апракса не могла позволить им догадаться об их неладах.

Вот отужинали, Феофания попрощалась на ночь и благословила внука с женой. Старуха ушла к себе, за нею сразу и Апраксе пришлось уйти. Роман еще сидел в нижней палате с братом, Ратимиром, Иерофеем, Рагуилом, Данилкой, Лобырем, Дорожаем и прочими, которых Апракса только начала понемногу различать по лицам и именам. Но бояре же понимают, что через неделю после свадьбы их господину не с ними стоит время проводить?

Наверху Вариса раздела ее, расчесала и переплела косы. Красивая княжеская постель внушала Апраксе отвращение, как сырая могила. Но приходилось держаться обыкновенно: она позволила Варисе уложить себя и укрыть. Вздрогнула от прохладного прикосновения гладких настилальников – словно лист, на земле полежавший.

– Свечу оставить или потушить?

– Оставь.

Челядинка вышла, Апракса осталась одна, наедине с печальным Спасом в углу и бронзовой крылатой львицей на столе, что держала на спине горящую свечу. Глядя на огонек, Апракса прислушивалась к звукам в тереме, надеясь уловить знакомые шаги. Но веки слипались, будто давила на них внешняя сила, сознание заволакивала мгла, тело сковала вязкая дрема и потащила, повлекла куда-то под уклон…

И зашелестела над головой береза, зашуршали травы. «Ладушка моя ненаглядная! – зазвучал дышащий холодом знакомый и уже постылый голос. – У тебя в изголовье колечко мое. Надень его. Три сотни лет жду тебя, истомился, мочи нет. Приходи, давно постлана тебе постель земельки пуховой, под кровлей травы шелковой. Будем век лежать здесь с тобою, а береза белая нам песни сладкие петь…»

Наутро Апракса проснулась еще до стука в дверь. Уже без удивления приняла то, что лежит по-прежнему одна, и видно, что никто в горницу не заходил. Ей казалось, она не просыпается, а вытаивает из сна, как потерянное мертвое тело весной – из-под снега и льда. Серый осенний рассвет дышал холодом, в оконце царапался дождь. Так проснулась она, или это и есть ее новый, истинный дом – под землей?

Но постучалась Вариса, вошла, подала умываться, стала ее одевать и заплетать косы. Апракса примечала, как челядинка украдкой озирается. Та спала в передней горнице и не могла не знать, что князь ночью к жене не приходил. Тоже дивится, но спросить не смеет. Не ее дело.

В эти дни собралось в обратный путь свадебное посольство: боярину Мерцало и прочим пора было восвояси. Апракса и жалела, что уходят от нее последние люди из прежней жизни, и радовалась, что меньше свидетелей ее беды. Но боярыня Евланья вдруг объявила, что не поедет.

– Ты, отец, как хочешь, – сказала она своему мужу, Полюту, – а я останусь. Совесть мне не позволит княжну нашу одну бросить, пока не ладится у нее.

– Да что не ладится? – не понимал боярин. – Устроилось же все, отгуляли…

– Отгуляли, а я домой не поеду. Крестницу мою не брошу, больше ей тут, как видно, положиться не на кого. Как буду перед госпожой нашей, княгиней Варварой, отвечать?

В этот вечер Евланья пришла в горницу к Апраксе и отослала Варису: сама-де уложу.

– Ты не кручинься, родная, я тебя не брошу! – Она приобняла Апраксу. – Буду тебе заместо матери, что бы тут ни творилось. Как-нибудь мы беду одолеем.

– Охти мне, матушка…

Апракса хотела просто вздохнуть, но вдруг разрыдалась – впервые за эти дни. Простые слова крестной, выражавшие понимание ее беды, раскрыли ей глаза: беда всамделишная. Евланья знает, да и весь терем, пожалуй. Такое не скроешь.

В ответ на ласковые расспросы Апракса мало что могла поведать. Евланья утешала ее: бывает, что поначалу не ладится, иные молодые жены, напугавшись в первую ночь, долго мужа не подпускают. Но нет, Роман даже не прикасался к ней! Она бы все стерпела, как положено, но нечего ей было напугаться. Это он как будто напугался… даже не пробовал ничего сотворить.

Тут и Евланья призадумалась. Такая робость понятна, если совсем юного отрока обвенчают. Но Роман – не отрок, мужчина зрелый, в его лета пятерых детей имеют. И не на постылой силком женили – сам захотел, сам Апраксу выбрал.

– Уж нет ли у него зазнобы какой? – рассуждала боярыня, понимавшая, отчего иные мужья забывают жен. – Может, в отроках слюбился с кем, да пришлось жениться, чтобы под куколь не пойти, а теперь, может, на прежнюю дорожку пустился? Я поразведаю.

Может быть, и так. Мысль о сопернице даже подбодрила Апраксу: это было объяснение, а если знаешь, где корень беды, то и найдешь, как бороться. Варису Евланья отрядила поболтать с челядинками, а сама отправилась к боярыне Лексане. Вивее она не доверяла, видя в ней подголосок Феофании, но Лексана ей нравилась своей прямотой и здравым смыслом. Но ничего полезного не выяснилось. Даже и челядь подтвердила: Всеволод еще может на Святки пошалить, на веселые посиделки завалиться и под утро домой прийти весь растрепанный, на Ивана Купалу с девками побегать, но Роман не такой. Ни в челяди, ни в посаде у него никаких полюбовниц неизвестно. К свадьбе для него и для молодой княгини приготовили отдельные покои: пойдут дети, вечно будут суетиться няньки, мамки и горничные девки, кудахтать боярыни, у жены князю будет не отдохнуть. У себя в новой горнице он и проводил эти ночи. Вроде как один, не считая отрока для услуг. Чтобы к нему какая девка лазила, никто не видел. Тут и Евланья развела руками. Да неужто князь молодой того… к супружескому делу вовсе неспособен? Такой-то удалый!

– Как подменили его! – вырвалось у Апраксы, когда они с Евланьей тайком обсуждали эти напрасные разыскания. – Во Вронске он по-иному на меня смотрел – ласково. Я потому и пошла за него, что думала: будет у нас любовь, и нам, и нашим землям на радость. А теперь глаза отводит. Неужто разлюбил так скоро! Когда успел, за что? Я же ни слова ему поперек не сказала!

– Спросила бы ты у него самого, – с сомнением посоветовала Евланья.

– Как спросишь, коли он со мной наедине никогда не остается? В столовой палате не заговоришь о таком, там бояре, отроки, гости всякие. Феофания-старуха на меня зыркает, будто ждет, где оступлюсь. В церкви и подавно.

– Может, тебе бы… самой к нему в горницу пойти? Ну, где ночует он? Вечером, как все улягутся. Пойди. Не выгонит же он жену венчанную!

– Ох,, нет! – Апракса прижала руки к щекам, заранее стыдясь. – Чтобы я тайком к нему пробиралась, мимо отроков… будто… полюбовница! Это он должен ко мне приходить! И так весь терем, поди, знает, а так еще и увидят…

Евланья только головой покачала, поджимая губы. И впрямь, мало чести молодой княгине на второй неделе после свадьбы гоняться за собственным супругом, чтобы как-нибудь пролезть к нему в постель. Сором какой для них обоих…

– Была бы с нами тут Мамышиха, – заикнулась Евланья. – Та помогла бы…

Они посмотрели друг на друга и вспомнили ту ночь, когда несчастную няньку унес бес в образе лютого зверя.

– Чем же она помогла бы?

– Ну… погадала бы. Кто на нас беду навел да как ее избыть. Я сама-то мало что могу, не обучалась я тайному делу…

– Не довело ее до добра тайное дело.

– И то верно. Ты молись, авось Богоматерь поможет. Я подумаю пока…

Апракса молилась – и дома, и в соборе, и у Пятницы на Дровяном торгу. Вспоминала, чему учил отец Ивлой: любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла… Все покрывает всему верит, всего надеется, все переносит. Она вышла за Романа, чтобы его любить. Во Вронске казалось, что это будет так легко – любить этого витязя, красивого, как святой Борис. Она разглядела его красоту, доблесть, самоотверженность и благородство, когда он лежал во тьме поруба жалким раненым пленником. Считала себя прозорливой и добродетельной. Не знала, что это не испытание, а так – потешки. Теперь нашлось, чего терпеть, но любовь никуда не делась. Апракса только и хотела, чтобы Роман позволил ей любить его, как положено жене, стать с ним единой плотью и единым духом. Жить ради него. Иначе куда же ей приложить свою любовь, ведь ради нее она сюда и приехала! Она все ему простила бы, все снесла бы, только не эту отстраненность.

Слухи о тайных неладах князя с молодой женой расползались по городу. Апракса видела, что на нее косятся с любопытством и подозрением. Собой-то молодая не хуже других – какой же у нее тайный изъян обнаружился, что муж с самой свадьбы ее сторонится? Челядь, прежде чем выполнить ее распоряжения, перепроверяла их у старухи Феофании. Молодые боярыни и боярские дочки кланялись Апраксе, но в глазах их было замешанное на испуге отчуждение: так смотрят на человека, от которого боятся заразиться неудачей. Но она не может допустить, чтобы на нее так смотрели! Она – княгиня, будущая мать всей земли Плечеевской! Когда Феофания наконец уберется в свой монастырь, она останется здесь единственной хозяйкой… Может, тогда Роман перестанет глядеть бабке в рот и обратится сердцем к жене?

Но недоверие Апраксу окружало тайное: Роман был с ней ровен и почтителен, вежливо приветствовал в палате, ходил вместе с женой в церковь. На внешний взгляд, между ними все было ладно, – если не знать, что со снятия венцов князь ни разу не ночевал с Апраксой и вечером уходил в собственную горницу. Об этом уже знали все, хоть никто не знал о причине. Всеволод спрашивал брата не раз, но тот только головой качал: не допытывайся, ради бога, – и по лицу его пробегала тень ужаса. При мысли о том, чтобы пойти и лечь в постель с Апраксой, Роман испытывал такое отвращение, что едва сдерживал тошноту. Иерофей, пытавшийся с ним поговорить по-отечески, тоже ничего не добился: князь не хотел и упоминать о жене.

Ранним утром Апракса спускалась в столовую палату, еще пустую, и поджидала, пока Феофания выйдет из своей горницы. Старуха просыпалась еще раньше, в темноте, и стоило Апраксе прийти чуть позже, сурово ей выговаривала: мол, у меня времени осталось мало, не могу его терять, всяких лежебок ожидаючи. Апракса только кротко говорила: «Прости, матушка», хотя виноватой себя не чувствовала.

В палате обеих княгинь, молодой и старой, дожидался ключник Игнат с подключниками. Апракса бросала на них сочувственные взгляды: чтобы успеть сюда раньше Феофании, которая норовила успеть раньше Апраксы, они вставали со вторыми петухами и зевали в рукава. Начинались указания: что готовить на завтрак, обед и ужин, что – князю и боярам, что отрокам, что челяди. В скоромные дни – щи с мясом и сметаной, каша с ветчиной или салом, и вареное мясо к обеду для князя и бояр, а челядь, что носит на стол, подъедает остатки. В постные дни – гороховая каша, печеная репа, рыба сушеная, щи с грибами. По воскресеньям пироги с разными начинками, блины, кисели. Раз в неделю пекли хлеб.

Игнат давал отчет, все ли нужные припасы есть; если чего не хватало, Феофания посылала в село или на торг, а если на торг, выделяла куны, о которых Игнат после вылазки давал ей особый отчет. Потом они обходили хозяйство и погреба, проверяли, не портится ли чего из припасов, нет ли плесени на квашеной капусте, на вяленом мясе, солонине, хороша ли рыба копченая и соленая. Заодно Феофания осматривала и челядь: чтобы люди были здоровы и опрятны. Грязи и рваного платья не терпела. Готовые кушанья в поварне осматривала и пробовала сама, потом разрешала выносить. Следила за посудой, самую дорогую – поливную и серебряную – для каждого случая выдавала особо, потом принимала по счету, чтобы не было какого урону. После обеда следила, как собирают остатки, сама указывала, кому отдать недоеденное князем и боярами. Следила, чтобы нетронутые блюда уносили на ледник. Проверяла, хорошо ли бабы моют посуду, чтобы при том не ссорились и не бранились. Котлы, сковороды, блюда, корыта, миски, чаши, ковши и корцы, кувшины и кринки должны быть вымыты сразу, как отпала нужда, и всегда готовы к делу.

– Да следи, чтобы, как понесут на стол квас, или пиво, или взвар, чтобы посуда была чиста и дно подтерто! – наставляла Феофания Апраксу таким же строгим голосом, каким перед этим бранила челядина, если не вовремя вытер нос. – Чтоб на скатерти не наследили.

Со всеми этими премудростями Апракса уже была знакома по Вронску, но понимала, что выставлять слишком умной себя не стоит, только повредит. Хорошо было уже то, что днем ей было почти некогда думать о Романе. Да и он не засиживался дома: что ни день ездил с братом и боярами на охоту, порой и ночевать не возвращался, благо что днем еще держалось совсем летнее тепло, а ночами хоть и холодало, но не до изморози.

Так прошло дней десять или двенадцать, и Апракса почти притерпелась к своему несчастью, как однажды Евланья прибежала к ней среди дня и утащила в горницу.

– Кое-что я вызнала, – с лихорадочным торжеством заявила она. – Не обошлось без ведьмы. Узнала я: когда Роман из Вронска, с тобой обручившись, домой ехал, в лесу пропал, да с братом вместе и не было их три недели! У Иерофея с Рагуилом на глазах пропали, как сквозь землю, и еще с ними было отроков три десятка – все видели.

– Что видели? – Апракса вытаращила глаза.

– Что ничего не видели! Исчезли и Роман, и Всеволод, и три недели ни слуху ни духу. Искали их, всю землю Плечеевскую перерыли – а они однажды, под Ильин день, сами объявились!

– Где же они были?

– Не говорят. Сами, мол, не ведают. И будто бы даже принесли они какие-то рубахи чужие, и хранятся те рубахи у старухи под замком! Лексана мне рассказала, а она знает от Вивеи. Вивея, мол, своими глазами видела.

– И что же это значит? – Апракса ничего не понимала.

Исчезновение? Рубахи? После обручения Роман пропадал на три недели – вот почему они так долго ждали от него вестей!

– Я так смекаю – и Лексана так мыслит, – что какая-то ведьма их с братом в полон взяла и у себя держала. Для того и рубахи на них надела наговоренные. А вышли они от нее уже не те. Видать, Роман от тех чар не избавился, – шептала Евланья. – Оттого и не залюбил тебя, что ведьма его душу ворожбой сковала.

– Постой, на Ильин день? – Апракса нахмурилась. – А Мамышиха у нас когда пропала?

Они подумали, глядя друг на друга.

– На Ильин день, – медленно подтвердила Евланья. – Это же выходит… Ведьма князя с братом отпустила, а няньку нашу взамен взяла?

– Мамышиха-то ей зачем? – Апракса всплеснула руками. – Старуха чай не молодец удалой!

– А затем… чтобы не помешала. Оберегала ведь тебя нянька. А без нее… вон что вышло.

И что еще может выйти, подумали обе, но вслух сказать не решились. Дружно посмотрела с надеждой на Спаса в углу и перекрестились.

– И тот заяц бесовский… – заикнулась Апракса. – Прочее все… Она нашей свадьбе мешала… ведьма. Неужели себе его хочет?

От ужаса она закрыла рот рукой. Мерещилась ведьма, страшная, как Баба-Яга из сказок, нацелившаяся на Романа, – красивого, умного, доброго, смелого… Принадлежащего ей, Апраксе.

– Где ж найти эту ведьму? Покуда не сгубила его… и меня?

Евланья помолчала.

– Я уж спрашивала Лексану – искали, мол, кто виновен? Она мне наплела вздора какого-то – мол, купила на торгу телушку, не телушка, а царевна, а потом она пропала и бычка хорошего увела, искал их сам Ратимир, удалец этот, да нашел в лесу кости голые.

– Да что мне до тех костей? – Апракса начала терять терпение.

– А вот видать, что есть тут сильная ведьма. От нее все беды.

– Что же делать?

– Я вот подумала… – Евланья запнулась. – Клин клином, говорят, вышибают. Ворожить-то оно грех, и мне не тому бы тебя учить полагалось, крестницу, но коли на нас наворожили, отчего бы и не нам…

– Ты хочешь его отворожить? – Апракса испугалась.

Она знала, что ворожба – дело трудное и опасное, требует большого умения. И греховное к тому же. Но тут же ощутила прилив смелости. Не смириться же с тем, что муж всю жизнь будет ее чуждаться? Если он не станет жить с ней как положено, у нее и дети не родятся, и зачем тогда это все? Бывали пары святых – отец Ивлой рассказывал, – что жили как брат и сестра, будучи женаты, так неужели Роман задумал их подвиги повторить? Мог бы у нее спросить – готова ли она?

– Была бы у нас Мамышиха… – с сожалением пробормотала Апракса. – Научила бы…

– Ведьма, видать, его к себе приворожила, оттого он и тебя любить не может. А мы бы его назад к жене венчанной приворожили. Это не грех.

– Но как же мы без Мамышихи?

– У меня, знаешь, тоже нянька была, – заметила с колебанием Евланья. – Старая старуха, Текусея звали. Она померла, как меня только сговорили за Полюта идти. Хилая была уж совсем, а «сильных слов» знала много. Она и сказала мне: мол, коли будешь худо с мужем жить, не залюбит, я тебе слово дам, оно поможет. Мне не пригодилось, слава богу, хотя Полютка так еще чудил, бывало. Но коли у нас настоящая беда – надо испробовать.

– И что это за слово? – с трепетом спросила Апракса.

– Плохо помню, – вздохнула Евланья. – Лет-то прошло… двадцать или больше. Припомню получше, тогда скажу.

***

Остаток вечера Апракса с Евланьей полушепотом толковали о ворожбе. Дело это хоть и греховное, но обыкновенное: в каждой веси есть бабка-шептунья, к которой бегают с разными хворями, во всяком посаде сидит свой дед Фларь. Даже Вариса постепенно присоединилась и стала вспоминать, как заговаривают такие беды вронские бабенки.

– Надо взять ветку березовую, под порог положить, где тот человек пройдет, а потом, как он через нее шагнет, убрать и спрятать в тайное место. И нашептать: мол, как сия ветка сохнет и вянет, так бы раб божий сохнул по рабе божьей такой-то… Хочешь, госпожа, ветку я тебе принесу.

– Да как я ее подложу, где он пойдет? Челядь сразу заметит и уберет.

– Платок надо взять или ширинку, – припомнила Евланья, – какой мужик утирался, в бане на печку положить и нашептать: как сия ширинка сохнет, так бы и раб божий такой-то сох по рабе божьей…

– Будут баню прибирать – увидят и догадаются. – Апракса покачала головой. – Принесут мне: вот, госпожа, забыла! А еще того хуже не мне принесут, а бабке Феофании. Уж она-то сразу смекнет, грымза старая, к чему дело. Тогда уж все за верное будут знать, что я та ведьма и есть. Надо такое что-то, чтобы следов не осталось.

– Кусок хлеба нашептать и ему подать. Как сядет обедать…

– Он один не ест, с дружиной садится. – На это Варисе возразила Евланья. – Нашепчешь, а потом в госпожу нашу старикан Мякоша влюбится…

Все три фыркнули от невеселого смеха.

– Самое верное – на дым кричать, – сказала Евланья. – Это, мне Текусея говорила, всегда помогает.

– Как это – на дым?

– Да просто. Как станешь топить, – Евланья кивнула на печь, – да и говори в устье: дым-дымок, ветер-ветерок… Приказываю тебе… Говорю и приказываю… Подзабыла, но как-то там… – Она запнулась и добавила еще тише: – Про огненного змия. Чтоб его на помощь позвать.

– О! – Апракса вытаращила глаза, вообразив столь грозного помощника. – Ну это уж… слишком страшно!

– Зато действенно. У нас и дело не простое. Подзабыла я, да я припомню.

– И печь еще не топят. Если затопим, подумают что… До Покрова надобно ждать.

– Обождем. А я покуда припомню, как там было…

Апракса не возразила: вернуть любовь Романа она была готова любой ценой. До Покрова оставалось всего несколько дней, но она надеялась, что удастся обойтись без ворожбы. Искать помощи надлежит у бога – Апракса помнила об этом и всякий день ходила в храм. И не одна, а вместе с Романом, – только это молодые супруги и делали вместе, и поход к обедне заодно с мужем стал для Апраксы главным событием каждого дня. По дороге через площадь и обратно они немного разговаривали о малозначащих вещах, и старушки крестили их с умиленными лицами, радуясь благочестию молодого князя и его супруги. Однако Апракса не могла не замечать других взглядов – не умиленных, а опасливых. Даже в храме плечеевские женщины, кроме одной Лексаны, старались не подходить к ней близко.

– Почему ваши боярыни чуждаются меня? – однажды спросила Апракса у Романа, когда они спустились по ступеням собора и тронулись назад к княжьему двору. – Чем я их обидела? Или мало даров на свадьбе раздали?

– Напугали людей те чудеса нехорошие. Ну, помнишь, заяц бесовский, мыши на столе… Знамения дурные.

– И тебя, князюшка, напугали?

Апракса была близка к отчаянию, и страх перед трудным разговором таял. Что угодно, только не длить эту невозможную жизнь!

Роман содрогнулся и быстро перекрестился. Апракса заметила тень ужаса на его красивом лице и впервые подумала: а может, Роман видел что-то еще, не то, что видели все, а куда худшее?

– Ты еще что-то знаешь… нехорошее? Еще какие-то знамения были? Скажи, не томи!

Она придержала его за локоть и придвинулась близко, чтобы отроки не услышали ее слов, но Роман, даже не дослушав, отстранился. Мягко, незаметно для других, но без колебаний он сбросил ее руку со своего локтя и сделал шаг вперед. Апракса прикусила губу, чтобы не расплакаться у всех на глазах, посреди площади, не закричать. Он не просто не любит ее – он ее ненавидит, питает к ней отвращение! «За что? – хотелось ей закричать. – Что я сделала? Чем стала нехороша?»

Но смолчала, догнала и снова пошла рядом, не пытаясь больше к нему прикоснуться.

Однако этот мелкий случай так ранил Апраксу, что она не находила покоя. Вечером, простившись с Романом и боярами, направилась не к себе, как обычно, а на мужнину половину. Войдя, с любопытством огляделась: все убранство новое, резные лари, шитые полавочники.

– Госпожа? – Ей навстречу обернулся отрок, Богдалец, взбивавший подушки.

Удивился, будто сюда подземный Индрик-зверь с рогом на носу завалился. Апракса отметила: здесь управляется отрок, не девка румяная. От сердца немного отлегло, но она уже и не думала, что причина Романовой холодности – соперница.

– Мне нужно… с князем слово молвить, – пробормотала она, чувствуя себя застигнутой в неположенном месте. Будто явилась сапоги украсть.

Вспомнила, как они болтали с Богдальцем у крыльца во Вронске, пока Роман лежал раненый, а отрок за ним ходил. Спросить у него, в чем дело? Может, он знает? Наверняка же знает, кто же ближе к Роману, чем он! Но княжеская гордость не позволила: не настолько она еще отчаялась, чтобы признаваться простому отроку в своем горе и просить советов. Она хоть и неудалая, а все же княгиня плечеевская!

– Ты ступай, Богдалец, – ровным голосом сказала Апракса. – Я сама здесь все приготовлю.

Богдалец посмотрел на нее с явным удивлением, но возражать не мог и вышел. Апракса медленно прошлась по горнице, осматриваясь. Все здесь ей нравилось, от иконы до деревянных крючков у двери для верхней одежды – вырезанных в виде голов разных зверей на длинных шеях. Положила руки на крышку большого ларя, прошлась пальцами по резьбе. Открыла, осмотрела сложенные рубахи и кафтаны. Небось следит за ними Богдалец, но как хотелось бы ей самой доставать Роману одежду утром и убирать вечером. От его одежды так приятно пахло: собственный запах Романа удачно смешивался с греческими благовониями в маленьких мешочках на дне. Этот запах волновал, воодушевлял, притягивал, навевал ощущение его объятий. Апракса закрыла глаза, воображая, как Роман войдет и наконец обнимет ее. Ведь она его жена венчанная, это их право, даже обязанность. Их долг перед богом и людьми – любить друг друга. Апракса приехала сюда, чтобы любить, любовь зрела в ней, как гроза в туче, любовь была благословлена богом на венчании – а излить ее оказалось некуда.

Испугавшись, что Роман застанет ее за этим розыском, Апракса закрыла ларь и села на лавку. Уже темнело, и она зажгла свечи на столе. Сперва снизу и со двора слышались шум и говор. Вот раздались голоса у крыльца, простучали копыта – это бояре, попрощавшись с князем, разъезжаются по домам. Сердце билось, Апракса уже и не помнила, какие слова собиралась сказать Роману. Но теперь, без лишних ушей, она добьется ответа!

В тереме все стихло. Апракса напряженно ловила слухом шаги – вот-вот они прозвучат, будут ближе, совсем близко… Тишина.

В горнице совсем стемнело, лишь свечи разгоняли мрак. Уже совсем тихо во всем тереме. В столовой палате, поди, никого нет, светильники потушены, челядь все прибрала и разошлась спать. Где же Роман? С кем?

Скрипнула дверь. Апракса вскочила. Сердце заходилось. И чуть не застонала от разочарования – в дверь просунулась светловолосая голова Богдальца.

– Госпожа, ты бы шла к себе, – с виноватым видом посоветовал он. – Здесь тебе не покойно… и девка твоя тебя ищет.

– Где князь? – Апракса держалась за горло, словно готовясь перехватить рыдание.

– Господин к брату пошел ночевать. Поди, спит уже…

Молча Апракса прошла мимо отрока. Все они знают: она не такова, чтобы гоняться за мужем, который прячется от нее у брата, словно от кикиморы злой. Там он в безопасности.