Глава 11

Назавтра Апракса с трудом заставила себя выйти из горницы. Казалось, последний холоп на княжьем дворе знает, как вчера она пыталась поймать собственного мужа в его же опочивальне, а он сбежал и оставил ее с носом. Будто она прокаженная какая или так провинилась, что он ею брезгует. Утром она усердно занималась хозяйством, но войти в столовую палату оказалось трудно, как если бы та горела. Роман уже сидел на своем месте во главе стола; Апракса молча поклонилась, он ответил тем же. Беглый взгляд показал, что смотреть ей в глаза ему хочется не больше. Остальные, может, и нет, но Роман точно знает, что жена подстерегала его в горнице – иначе не ушел бы к Всеволоду, в их старую отроческую опочивальню. Богдалец небось и донес, кто же еще… Верный слуга.

– Завтра в село поедем с тобой, в Георгиевское, – сказала ей Феофания. – Покажу тебе тамошний скот, огороды, пруды. Рядом монастырь – там меня моя келлийка дожидается, покойная, тихая. Скоро уже оставлю все труды земные, стану душу спасать да за вас молиться.

– Благо тебе будь, матушка, – кротко ответила Апракса. – Охотно съезжу с тобой.

– Что – со мной? – Феофания переменила тон с благостного на ворчливый. – Это все уже не мое, это твои заботы. Тебе отныне и за скотиной глядеть, и за людьми. Чтобы скотники скот не портили, хворобы вовремя лечили, огородники гряды не запускали. А то хозяйка не доглядит – скотина передохнет, молоко у коров пропадет, гусеница да черви весь овощ поедят, чем будешь мужа и двор кормить? Муж спросит за худой стол, что будешь отвечать?

Она смотрела так строго, будто по Апраксиному недосмотру все эти беды уже произошли.

– Я буду стараться за всем глядеть.

Апракса отвечала спокойно, опустив глаза. Она видела, что старуха хочет вывести ее из себя, заставить заплакать, а еще лучше – огрызаться, отвечать непочтительно. Напрасно старается. Держа себя в руках, Апракса знала, что тем самым одолевает старуху и заставляет ее раздражаться и гневаться саму. Сила христианина – в кротости, учил ее отец Ивлой. Никогда Апракса не ощущала себя таким сильным бойцом, как сейчас, когда без возмущения отражала ее щитом нападки вздорной старухи. Перед ее болью вздорность Феофания была так – щекотка.

– Что бледная такая? – продолжала допытываться та. – Будто и не спала ночь.

Здоровым сном Апракса и правда похвалиться не могла. Мужа она уже не ждала, но за пологом дремы ее поджидал другой – тот, что дышал холодом и манил в постель из земли, под кровлей трав. Из этих снов с трудом удавалось вырваться: Апракса только тем и спасалась, что читала на ночь Псалтирь, псалмов по десять. Тогда могильный жених приходил ненадолго, и голос его был едва слышен, как из-за стены.

– Хорошо ли спишь? – допрашивала Феофания. – Может, сны нехорошие?

Что-то в голосе ее сказало Апраксе: старуха что-то знает. Она вскинула взгляд. Глаза Феофании, тускло-серые, были холодны, как пыльные камешки, но в них мерцало понимание.

Она точно что-то знает! У Апраксы в груди пробежал холод. Если старуха знает о наведенной порче, то понятно, почему на нее все так нехорошо смотрят. Весь двор следует за старой госпожой. И Роман тоже.

– В монастыре и помолюсь, чтобы Богородица дурные сны отогнала, – только и сказала Апракса.

– Это верно, – с неудовольствием одобрила Феофания. – Молиться – это всегда для души полезно. Особенно для женки молодой, кою грех везде подстерегает.

«Какой уж тут грех – живу, как инокиня, – подумала Апракса, – в трудах с утра до ночи и безо всякой земной радости». Но только молча поклонилась.

Она уже поняла: угодить Феофании она смогла бы только самой бессовестной лестью и уничижением. Смиряться Апракса готова была перед богом, но перед вздорной старухой хранила свою гордость. Она чай ничем не хуже, такая же княжеская дочь, того же Рюрикова корня.

На другой день отправились после завтрака. Старой княгине подали половецкую кибитку, и Апраксе та велела лезть туда же. Апракса предпочла бы поехать верхом, но сама поняла, что старуха посчитает это неприличным. Покачиваясь на ухабах, кибитка ползла через Княжью гору, вниз по склону к Нижнему городу, потом через ворота вала и посад на пристань. Сидеть под войлоком в обществе старухи было мало радости, но все же Апракса испытала облегчение, покинув княжий двор, где остался Роман. Его присутствие уже начало не будоражить ее, а угнетать. Но неужели так будет всю жизнь, думала она, глядя через открытую дверцу на улицы, где сновавшие по своим делам плечеевцы кланялись кибитке старой госпожи. Всю жизнь, сколько господь отведет веку, провести в этом молчаливом отчуждении от мужа? Даже не ведая своей вины?

На пристани отроки заботливо провели старую княгиню по мосткам на лодью, за ней прошла Апракса. Они сели, отроки взялись за весла и вывели лодью на гладь широкой Оки. Подняли парус, и лодья ходко двинулась вниз по течению. Апракса приободрилась: весело было глядеть с реки на высокий холм Плечеева, где улицы и площади взбираются по склону. День был ясный, солнечный, река и зеленая трава по берегам казались совсем летними, а желтизна деревьев придавала виду золотого блеска. Выше всего города сиял позолоченный крест Борисоглебского собора, колол глаз, как дневная пламенная звезда. На лугах противоположного берега еще гуляла скотина, подъедая последнюю траву перед долгим зимним заточением, и через какое-то время Феофания стала указывать: вон то стадо уже наше, и вон то тоже.

Миновали монастырь – с воды было видно купол каменного Георгиевского собора.

– Знаешь, откуда монастырь на сем месте взялся? – строго спросила Феофания.

– Расскажи, матушка, – кротко попросила Апракса.

Отец рассказывал о побоище, но выдавать свою осведомленность она не хотела.

Феофания охотно начала:

– Давным-давно на мысу, где нынче наш детинец, стояло святилище идольское лесного племени муромы. Пришел из Киева-города, по повелению князя Владимира, воевода по имени Рагуил, по прозванию Плечей, ибо был он роста богатырского и в плечах так широк, что не во всякую дверь проходил. Велел он муроме собраться к их мольбищу, чтобы князю Владимиру клятву покорности принести и дань заплатить. Не захотела мурома, собрала войско и встала перед мольбищем. Тогда отошел Плечей и встал станом со своими полками. В день Успения Богородицы случилась между ними битва великая, и одолел Плечей мурому, ее князей да волхвов перебил и разогнал, мольбище разорил, идолов в Оку пометал, а на том месте выстроил город, в его имя названный, и был там первым воеводой. То урочище, где он стоял перед битвой, с тех пор прозвали Становищем. В память той битвы была там заложена церковь Успения Богородицы, и звали ее в Плечееве Богородица на Стану.

Этого Апракса не знала и слушала с любопытством, осматривая широкие луга и золотые перелески, где стоял, оказывается, в шатрах Владимиров воевода Рагуил. Наверное, нынешний Рагуил Елизарьевич, Всеволодов крестный брат, в честь того древнего наречен. А может, и правнук его какой. Рассказ воодушевил саму Феофанию: видно было, что она любуется этим место и гордится древней славой своего города. И Апракса подумала: дай ей бог самой прожить здесь сорок лет, и она будет так же любить здесь каждый перелесок и гордиться. Ведь здесь так красиво!

Но потом Феофания нахмурилась.

– Сюда, к церкви Богородицы, позвали нечестивые князья рязанские Глеб и Константин Владимировичи суздальских и владимирских князей, будто бы желая с ними мир утвердить. Я тогда молодка была, тебя не старше, едва сынка, Глебушку, родила. На тот совет приехали отец мой, Ростислав Борисович, и брат меньшой, Всеволодушка. Они с открытым сердцем пришли, а те аспиды на языке держали ложь ядовитую, а в душах своих черных – замыслы губительные. В шатрах пир устроили, пива, меда, вина наливали полные чары. Не ждали князья суздальские беды. Как все от еды и питья ослабели, дал знак нечестивый князь Константин, Святополк Окаянный в новом обличии, и ворвались в шатры его отроки с мечами булатными, и посекли князей суздальских, как травушку шелковую…

Феофания заговорила напевно, будто былину пела под гусли. От искреннего чувства голос ее перестал быть таким скрипучим, в нем послышалась молодая звучность, и Апракса, удивленно расширив глаза, вгляделась в ее лицо. Но это была не былина про Илью Муромца: под вражескими мечами пали самые близкие родичи Феофании, тогда еще не старой, а молодой княгини, и в тусклых глазах ее блестели слезы.

– Брат мой, отрок, Всеволодушка, вырвался из шатра того, – продолжала Феофания, и теперь ее голос явственно дрожал от плача. – Пробежал… ангел его перенес, видно… до самой церкви Успенской. Вошел в нее, к алтарю припал… След кровавый за ним тянулся. Думал, здесь спасение найти, что не посмеют убийцы в храм божий войти. Да уж сильно тяжкие раны ему нанесли… Там он и умер, у алтаря. – Феофания закрыла лицо рукой и продолжала глухо: – Меч свой успел спрятать, чтобы убийцам не достался. И где он – не ведает никто. А Всеволодушку там и похоронили, при церкви. Хотели со всеми прочими домой увезти, в Суздаль, а только на всякую ночь гроб его снова у Богородицы обретался. Дважды так он возвращался, а потом поняли, что не желает он уезжать, желает у Богоматери под покровом остаться. Для вечной памяти о грехе убийц и смерти своей безвинной.

Апракса сама чуть не заплакала, воображая этот ужас, эту напрасную попытку спастись от убийц: Всеволод Ростиславич бежал, но смерть уже проникла в молодую грудь и он нес ее с собой. Того Всеволода она невольно воображала точь-в-точь похожим на этого, плечеевского, Всеволода Глебовича, и острая жалость ранила ее душу.

– Матушка моя от горя так и не оправилась, – глухо из-под ладони закончила Феофания. – Постриглась в инокини, потом пришла сюда и здесь при церкви, основала обитель Георгиевскую, и каменный храм Святого Георгия поставила. Там она смерть приняла, там и я дни мои окончу, близ могилы… могилок моих родных.

Апракса вздохнула. У нее не было брата, но если бы все это случилось со знакомым ей Всеволодом, она бы тоже все глаза выплакала.

– А убийц окаянных, – Феофания отняла руку от лица и сурово взглянула на Апраксу, – не простил бог! Нет, не простил! В грехах жизнь они свою покончили и сатане в пасть отправились! Сколько бы ни каялись, нет им прощенья. Кровь брата моего по се поры на полу перед алтарем видна – сколько ни мыли, не смогли отмыть! То знак гнева божьего, проклятья, что весь род их нечестивый на себе несет во веки веков!

Сказав это, Феофания отвернулась и стала смотреть на Плечеев, уже отошедший на несколько верст – только звездочка золотого креста виднелась на вершине мыса. Апракса сперва удивилась злобе в голосе старухи, а потом опешила. Да ведь это Феофания о ней говорит, об Апраксе! О ее отце, обо всей семье! Те Глеб и Константин были братьями ее деда. Она вспомнила, как неохотно отец, Святослав Давидович, рассказывал о том избоище ей и сестрам в начале лета. О пятне крови на полу церкви не помянул.

От новой мысли Апракса застыла. Неужели она тоже несет на себе это неотмолимое проклятье? И Роман ведь знает обо всем этом. Не потому ли он чуждается ее, что в его глазах она проклята, как внучка самого Каина?

От ужаса у нее похолодели руки. Она ни в чем не виновата перед ним, но не избавится от дедовой вины.

Но почему же Роман был приветлив с ней во Вронске? Ведь повесть об избоище он знал и тогда. Неужели уже на свадьбе или близ нее он узрел еще какой-то знак, говорящий, что брак его с девушкой из той семьи божьего благословения не получил?

***

В этот вечер, улегшись в постель, Апракса даже не вспомнила про докучного могильного жениха. Мужа она не ждала – так привыкла, что он не придет, что явись он вдруг, она бы удивилась, и, как Богдалец недавно, мысленно спросила бы, чего ему здесь надо. Она лежала на спине, на мягкой подушке, и смотрела в темную кровлю, но видела перед собой не потолок, а пол. Пол церкви Успенья Богородицы на Стану, которая теперь находилась в сердце Георгиевского монастыря на Избоище. Старая, двухсотлетняя церковь была деревянной, пол в ней настелили из расколотых бревен, но подновляли лет пятьдесят назад. Перед алтарем и впрямь виднелось несколько размытых, разных очертаний и величины, темных пятен. «Вот кровь брата моего Всеволода! – грозно сказала ей Феофания, показывая на пятна. – Вопиет к господу и вечно будет вопиять!» Апракса тогда только перекрестилась и принялась молиться. Хорошо, что стада и хозяйство в селе Феофания показала ей до того – после Успенской церкви она бы козу от Индрика-зверя не отличила. Не могла избавиться от зрелища: израненный отрок, в крови, залившей изрезанную клинками нарядную цветную одежду, шатаясь, вбегает в храм, а смерть незримо сидит у него на плечах. Он падает на колени, меч выпадает из ослабевшей руки, а потом он и сам валится лицом вниз, не имея сил даже молиться вслух. В ушах стоял горестный вопль боли и горя от предательства. А кровь течет из его ран на деревянный пол, окружает его красным озером, пока сердце не замирает и не перестает гнать ее по жилам. Сохнущая кровь впитывается в истертые доски…

Если Роман когда-нибудь мысленным взором видел это все, то и неудивительно, что ему противно смотреть на свою жену из проклятого рода убийц. И ведь все это не новость – она знала об этой вражде, знала, почему во Вронске все ждали, что Феофания не даст благословения на их с Романом брак. Все понимала ее мать, всеми силами противясь сватовству, этого опасалась Мамышиха. Этого боялась Мария, когда твердила, что лучше пойдет в Троицкий монастырь, чем поедет в Плечеев. Она, Апракса, всем этим пренебрегла. Уверила себя, что где любовь – там бог, а где бог – там мир и лад. Любить Романа она была готова и ждала, что все остальное уладится само собой. Она привезла любовь сюда, запечатанную в своем сердце, как огонь в сосуде. Но там она и оставалась, не в силах рассеять этот мрак и разогнать холод. Вражда оказалась стеной каменной, и вот она стоит, упершись в нее, и не знает, как сделать хотя бы шаг.

Но Апракса и сейчас не могла смириться с мыслью, что муж не примет ее любовь, что она обречена на бесплодное, безлюбовное супружество, и будет влачить его, словно кандалы железные. В ее душе нет зла, есть только любовь. Та самая, что долготерпит, милосердствует…

Но как донести ее до Романа? Она, кажется, испробовала все, пыталась с ним поговорить, добивалась встречи наедине, молилась… Молилась у того алтаря, у могилы под стеной храма, где стоит серый каменный крест с выбитой надписью: «Господи спаси и помилуй отрока Всеволода. Его сестра и мать Анна поставили крест. Сделал Марх». К могиле их подвела игуменья, матушка Валина. Апракса уже знала, что в миру она старшая сестра боярыни Лексаны, и правда увидела сходство. Только если Лексана и на шестом десятке сохранила порыв и задор, то мать Валина отличалась нерушимым спокойствием, в котором, однако, ощущалась доброта, и Апраксе она сразу понравилась. При ней и общество Феофании переносить стало легче: чувствовалось, что мать Валина не винит молодую княгиню за грехи ее старшей родни и только жалеет.

У могилы обнаружилось несколько других молящихся. Рассказывали, что уже не раз здесь посылалось исцеление разных недугов. Зато один мужик, вздумавший спьяну встать на могилу Всеволода, обезножил и лежал лежмя несколько недель, пока не догадался вымолить прощения у отрока.

Апракса тоже просила прощения, хоть и не для себя. Может, отрок Всеволод Ростиславич простит ее и откроет для нее сердце внука своей сестры.

Если же нет… Апракса смотрела в темноту над собой, видела сорокалетнее кровавое пятно, и могильная непроглядная тьма обступала ее со всех сторон. Огонек лампадки возле Спаса не мог ее рассеять. Если она не добьется любви Романа, то лучше ей умереть, – это она сейчас понимала совершенно отчетливо. Умереть и быть погребенной в Георгиевском монастыре, под сенью старой Успенской церкви, где хоронили всех плечеевских княгинь. Едва ли мертвые предшественницы оттолкнут ее, самую неудачливую из них. Тогда люди пожалеют ее и будут говорить: вот бедняжка, и года замужем не прожила!

От жалости к себе на глаза просились слезы. Но не рано ли ей ложиться в могилу? Если она хочет жить, надо что-то делать. Что? Все обычные средства она испробовала. И впрямь, что ли, как Евланья советует, наговорить печной дым и послать его за огненным змием?

Однако это надо суметь. Вот была бы здесь Мамышиха… У няньки находилось средство от любой малой беды, но Апракса не сомневалась: и от большой беды нашлось бы тоже. Вот ведь горе, что бес ее унес! Апракса принялась молиться за упокой: «Помяни, Господи, рабу твою… Мамышиху, прости согрешения вольные и невольные, избави от вечныя муки и огня геенского…» Охти, она даже не знала крестильного имени своей няньки! И княгиня Варвара не знала. Так и шло – Мамышиха да Мамышиха…

«Пусть и согрешила, но не отступила от Тебя, до последнего часа веровала…» Ох, так ли? Апракса вспоминалось, как странно, многозначительно переглядывались мать и Мамышиха, да и Мария с ними, косились на нее, Апраксу… Что-то здесь было нечисто, но что? «Милостив буди, и помести ее среди святых твоих, ведь нет человека без греха…»

Под опущенными веками скользила серовато-синяя река, отражавшая светлое небо, зеленые берега с золотыми березовыми перелесками. Вот опять та береза над неведомой могилой – Апракса так привыкла к ней, что перестала бояться. Чей-то голос зашептал:

– Чад-чадок, дым-дымок, я тебе наказываю: возьми мои речи, вынеси на ветер. Двенадцать ветров буйных, братьев родимых! Старший ветер – Северьян, второй ветер – Андреян, третий ветер – Димитриян! Летите по белу свету, во чистое поле. В чистом поле стоит огненный столб, над ним вьется огненный змий, хочет лететь и высушить реки синие, озера глубокие, мхи и болота сырые. Я тому змею поклонюсь и покорюсь: ох ты еси огненный змий! Не суши ты реки и озера, и мхи, и болота, не пали сырые деревья, пеньё да колоды. Подлетай ты в восточную сторону, в высокий терем, во нову горницу, на постель пуховую. Разожги и рассуши ты сердце и душу Романа, сына Глебова, чтобы тосковал и суховал по мне, Апраксе, чтобы его ретиво сердце огнем горело, а кровь горячая ключом кипела…

Сонная глубина затягивала, голос отдалялся, и никак не удавалось зацепиться за него, задержаться. Апракса узнала его – это Мамышиха шептала ей «сильное слово», и боялась заснуть прежде, чем дослушает до конца.

Кровь горячая… ключом кипела… кровь на полу перед алтарем… Апракса отталкивала от себя образ крови, ключом бьющей из ран невинного отрока, но и понимала: если она не одолеет вражду и отчуждение, та кровь никогда не сойдет с истертых дубовых плах. Мелькнуло вдруг лицо – красивый отрок с вьющимися волосами, улыбка ярких губ напомнила ей кого-то живого… От ужаса, что его вот-вот ждет смерть, Апракса простонала – и очнулась.

Перекрестилась, подумала еще помолиться. Но в памяти всплыло: чад-чадок, дым-дымок… Она помнила все до последнего слова.

Ах, Роман Глебович! Был бы ты сейчас здесь, подле супруги своей молодой, и не мерещились бы ей то мертвецы, то огненные змии. Острая тоска наполняла сердце: Апракса перевернулась, пряча лицо в подушку. Но вместо покоя нашла там решимость: она поклонится даже огненному змею, лишь бы залучить мужа на его законное место. Любовь долготерпит, но средств не разбирает: молитва или заговор, годится любое орудие, лишь бы пробить дверь в упрямое сердце.

(конец первой книги, продолжение следует)