Глава 39

Союз Великого Аттракта, планета Вирго, 3124 год

Надежда Бублик

После вчерашнего этапа конкурса мир не рухнул, не взорвался и даже не пошёл трещинами. Он просто… сместился.

Словно кто-то кривыми руками сбил фокус у плохо откалиброванного объектива: всё вроде бы осталось на своих местах, но резкость ушла.

И привычное шоу с понятными правилами вдруг превратилось в зону абсолютной неопределённости, где никто не обещал ни безопасности, ни логики, ни даже минимального здравого смысла.

Инфосеть жила своей бурной, пульсирующей, почти истеричной жизнью. Моё выступление резали на фрагменты с маниакальной тщательностью: замедляли, подсвечивали, анализировали, словно я была не человеком, а экспериментальным образцом, сбежавшим из лаборатории.

"Телесная честность". "Уникальность". "Скрытый политический манифест". "Свадебный наряд наагшисов — намек на сердечную привязанность". "Опасное нарушение ожиданий".

Последнее особенно веселило. Если уж и быть опасной — пусть хотя бы с пониманием, почему.

Это был не тот пожар, который согревает. Это было пламя, которое сначала ласково облизывает кожу, а потом вдруг вспоминает, что умеет жечь. И я это чувствовала почти физически — между лопаток, в солнечном сплетении, в неприятном холодке под рёбрами.

Я пролистала ленту всего пару минут. Не потому, что боялась критики — на Земле я читала комментарии и поизощрённее. А потому что за восторгом, возмущением и внезапной, пугающей любовью чувствовалось нечто иное. Интерес без эмоций. Внимание без желания. Такое, от которого внутри не теплеет и не холодеет, а просто становится… не по себе.

Так не смотрят зрители. Так смотрят те, кто решает, что с тобой делать дальше.

Я поймала себя на странной, почти звериной мысли: если бы у меня был хвост, его бы уже измерили, классифицировали и внесли в какой-нибудь галактический реестр с пометкой «потенциально нестабильный объект».

Коммуникатор я всё-таки отключила. Не из смелости — из самосохранения. Потому что прекрасно понимала: это не конец. Это даже не середина. Это только увертюра.

После шоу, после моей, казалось бы, простой и честной фразы о симпатии к двум мужчинам и нежелании делать выбор, пространство вокруг меня странно застыло. Как будто кто-то нажал паузу — не останавливая время, а лишь напрягая его.

Ноэль держался с обезоруживающим спокойствием. Настолько правильным, что это начинало тревожить. Он говорил о расписании, логистике, предстоящих этапах конкурса, словно мой танец был всего лишь ещё одним пунктом в служебном отчёте. И всё бы ничего, но в глубине его глаз я видела тень. Ту самую, которую он тщательно прятал.

Хуго, напротив, исчез из поля моего зрения. Но его отсутствие не ощущалось пустотой — скорее натянутой струной. Я не видела его, но знала, что он где-то рядом. И мне совершенно не нравилось, что в этой новой, зыбкой реальности мне становилось спокойнее от одной мысли о ледяном гиганте, который защищает молча и без лишних слов.

А вечером пришло уведомление от распорядителя конкурса, Эласто Рохаса.

Вызов в рабочие отсеки организаторов. Приватная беседа. Без указания темы.

И конечно же, как назло, Ноэля рядом не оказалось. А Хуго, по издёвке судьбы, находился за пределами здания Комитета. Предупредить их я смогла только дистанционно, чувствуя, как тревога медленно, но верно поднимается липкой волной где-то изнутри.

К Рохасу я шла с тяжёлым сердцем. После вчерашнего танца-заявления, после отказа быть удобной, этот вызов ощущался не как приглашение, а как аккуратно завуалированный приговор.

Его кабинет был вычищен до стерильности. Вежливый. Официальный. Настолько правильный, что хотелось оставить там отпечаток ладони — просто чтобы нарушить симметрию.

Смысл разговора свёлся к одному: меня прямо сейчас отправляют на «приватную беседу по итогам творческого этапа».

Без сопровождения.

— Это большая честь, Надежда, — сообщил мне уксорец с тщательно отрепетированным пафосом. — Не каждому оказывают такое внимание.

— Я всегда мечтала о сомнительных почестях, — не удержалась я. — С детства.

— Вам стоит быть осторожнее с иронией, — мягко заметил он, скользнув взглядом по моей аттарианской броши-якорю. — Она не всегда корректно считывается теми, кто привык, чтобы с ними соглашались.

— Тогда мне повезло, — пожала я плечами. — Я плохо поддаюсь дрессировке.

На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то острое. Не злость. Скорее… нежелание делать то, что он всё равно сделает.

— Если вы откажетесь, — продолжил мистер Кот, — ваше участие в конкурсе может пойти по менее комфортному сценарию.

— А если соглашусь? — спросила я, прекрасно зная ответ.

— Тогда вы просто поговорите с тем, кого так… впечатлили, — произнёс он, и в его глазах мелькнуло предупреждение. — Ничего более.

Конечно. Ничего более.

Он не назвал имени. Но по тому, как его взгляд снова задержался на броши, всё стало ясно. Меня отправляли к послу Доминиона Аттари, Маэрису Кхаэлю.

Формально я могла отказаться. Сделать вид, что ничего не понимаю. Но если игра уже началась, мне были нужны хотя бы правила. Или понимание, кто сидит по ту сторону стола.

И я согласилась.