Глава одиннадцатая: Соня

Глава одиннадцатая: Соня

Он немного щурится, пока глаза привыкают к темноте, но не выглядит удивленным.

Денис.

Понятия не имею, что на нем ниже пояса, но сверху он абсолютно голый.

Смуглый. Большой. Гладкая кожа покрыта редкими темными волосками на груди, и я стыжусь шальной мысли, что хочу на минуту отбросить все «но» и просто прикоснуться к нему, почувствовать, действительно ли он такой горячий, раз сидит почти раздетый, пока я трясусь в теплой пижаме и толстых носках в доме, где работает отопление.

— Не спится? — с издевкой спрашивает он, медленно, как будто читая мои мысли, потягивая что-то из стоящей перед ним чашки. — Рассказать сказку на ночь, Одуван?

— Одуван?

— Мне так больше нравится, чем Софья Ивановна, — усмехается он, пристально следя за каждым моим шагом.

Нужно просто уйти. Пожелать хороших снов и убраться, пока он снова не поймал меня в углу и не дополнил список правил. Чего уж проще — тут до двери пара шагов, а на моей территории даже этот безбашенный мужчина не рискнёт распускать руки, тем более, когда в любой момент нас могут застать мои родители, его брат или жена.

Правда, в прошлый раз было почти то же самое, и Ван дер Мейера это совсем не остановило.

Но я не ухожу.

Я, как глупый храбрящийся тушканчик, делаю вид, что мне все равно на хищника рядом. Достаю чашку, коробку с растворимым шоколадом и, как ни в чем ни бывало, начинаю готовить то, зачем пришла. Минуту, другую. Дважды роняю на пол ложку, и когда во второй раз наклоняюсь, чтобы ее поднять, замечаю, что Денис откровенно лапает взглядом мой зад, при этом проводит большим пальцем по нижней губе. Его мысли в этот момент настолько очевидны, что меня снова бросает в краску.

Но если сбегу сейчас — он будет думать, что может запугать меня, что я стесняюсь, что эти его мужские ужимки на меня действуют. Поэтому, сцепив зубы, продолжаю. Проклятый чайник не может закипеть целую вечность. Я просто берусь за столешницу, мысленно проговаривая какой-то параграф из учебника, потом начинаю воображать слонят из детского мультика, потом еще что-то.

Пока вдруг не осознаю, что горячее дыхание щекочет волосы у меня на затылке.

Пытаюсь повернуться, но Денис резко «запирает» меня в клетку, ставя ладони по обе стороны моих рук. Он так близко, что я даже не могу пошевелиться и буквально плавлюсь от раскаленного мужского тела. Между нами нет физического контакта, но это все равно самое интимное, что было в моей жизни. А Денис, будто нарочно, приближает губы к моему виску и шепчет:

— У меня от тебя целый день стоит, Одуван. Как у дурного.

Мне кажется, что со мной впервые в жизни случились слуховые галлюцинации.

А заодно еще и физические.

Потому что все это в точности, почти один в один, словно отражение в зеркале, повторяет мой сон. В нем Денис тоже стоял у меня за спиной, и я просыпалась от того, что его дыхание слишком остро щекотало мою кожу за ухом.

— Мне кажется, вам лучше пойти к жене, — говорю голосом, который дрожит так, что впору замерять уровень по шкале Рихтера. Удивительно, почему пол и стены до сих пор целы, а не покрылись трещинами.

— А мне кажется, ты говоришь какую-то хуйню, — даже не скрывая насмешки, отвечает Денис.

Он так и стоит — слишком близко, но не трогая, держа меня в плену, но без веревки и поводка. И та часть меня, которой я стыжусь, хочет, чтобы он сделал что-то еще, позволил моей фантазии хоть на минуту стать реальностью.

Но я — взрослая девушка. В девятнадцать лет уже пора знать к чему приводят вот такие «романтические вечера» на кухне с женатыми мужчинами. И самое главное, что любой мой опрометчивый импульсивный поступок обязательно отразится на репутации отца. Депутату и политическому деятелю не нужны сплетни о том, что его малолетняя дочь таскается с женатым бабником. А такие вещи просто невозможно утаить. Потому что даже сейчас, когда рядом ни души, мы не можем быть наедине друг с другом.

— Ругаться матом — это неотъемлемая часть имиджа крутого мужика? — Я сглатываю непрошенное волнение и для уверенности покрепче цепляюсь пальцами в столешницу. До предательски белых костяшек.

И Денис это видит, потому что немного смещает ладонь, всего на пару сантиметров, но этого достаточно, чтобы его большой палец мог без труда добраться до моей руки. Он просто притрагивается к выступающим костяшкам. Невинный жест. Легкое поглаживание шершавой кожей по моей чувствительной и воспаленной от возмущения и… желания.

Осознание того, что в эту минуту я остро хочу большего накрывает болезненным чувством отвращения к самой себе. Для Ван дер Мейера это просто игра. Ничего особенного, охотничий азарт, который, если я ему поддамся, может разрушить несколько жизней.

В девятнадцать лет я не готова брать на себя такую ответственность.

И уже достаточно взрослая, чтобы отличить любовь от физического влечения.

Я люблю Сашу.

А то, что происходит сейчас, всего лишь хорошо подготовленная ловушка опытного и явно часто практикующего такие вещи мужчины.

— Боюсь, Одуван, я не умею выражаться иначе, когда в своем воображении мы уже давно трахаемся совершенно голые на чертовом столе у меня за спиной, — после затянувшейся паузы все-таки отвечает Денис.

И хрипло смеется, когда я слишком резко одергивая руку, по инерции разворачиваюсь и мы оказываемся лицом друг к другу.

Я могу сколько угодно открещиваться от своего желания, от того, что этот мужчина тянет меня, словно намазанный медом магнит, но не могу не признать, что в нем тонна какой-то очень мужской опасной харизмы. Один взгляд глаза в глаза, резкая, как бритва, усмешка, от которой у меня подкашиваются ноги, и чтобы не упасть, я слепо хватаюсь за первое, что попадется под руку — его крепкое предплечье.

— Пожалуйста, отпустите. — Я все еще пытаюсь хранить безразличие, но я никогда не отличалась актерским талантами.

— Точно хочешь, чтобы отпустил? — Денис косит взглядом на мои пальцы поверх его руки, а я, вместо того, чтобы отпустить ее, только сильнее вонзаю ногти в кожу. Хочу, чтобы ему было больно, но он только жмурится, словно от приятной ласки. — Любишь царапаться, Одуван?

Хочу сказать, что мне плевать на его попытки увидеть несуществующее, но язык присыхает к нёбу, когда Ван дер Мейер подается вперед, очень нагло, вызывающе, откровенно упираясь в мой живот характерной твердостью.

— Я тоже люблю, когда царапаются. Когда женщина подо мной теряет контроль, заводится, отпускает к хренам всякий стыд и раздвигает ноги, как последняя блядь.

Нужно что-то сделать, пока эта сексуальная энергетика не убила меня, словно приговоренную к смерти на электрическом стуле. Но я не могу пошевелиться. Просто не могу. И Денис это знает, потому что свободной рукой ведет вниз по моему бедру, разворачивает ладонь ребром и без труда проталкивает ее мне между ног. Медленно, но без всякого сопротивления, хоть мне кажется, что я брыкаюсь, как ненормальная, поднимает ее выше и выше, пока пальцы не упираются в развилку.

— Никогда бы не подумал, что буду возбуждаться от вида теплой пушистой пижамки, — говорит он, прислоняясь лбом к моему лбу, шепотом мне в губы, едва касаясь, но почти убивая.

Господи, зачем я киваю?!

Чему поддакиваю? Его одержимости или собственной беспомощности?

— Если бы мы были одни… — Он словно раздумывает, отодвигается, чтобы увидеть мое лицо, и пошло, наглея от собственной безнаказанности, говорит: — Учти, моя маленькая стажерка, я буду очень требовательным, как просил Большой Папочка. Буду требовательным, ставя тебя на колени или раскладывая на столе, или когда ты будешь мне отсасывать, или когда буду вылизывать тебя всю.

Он больной.

И я заражаюсь его одержимостью, потому что от мыслей о его языке у меня между ног хочется…

Я не знаю, чего.

Не хочу пытаться понять, чтобы утром не сойти с ума от того, какой грязной я могу быть с этим мужчиной. Я не такая. Я не хочу свой первый раз в кабинете, с задранной юбкой, с женатым мужчиной, даже если мое тело готово отдаться ему прямо сейчас, просто по щелчку пальцев.

— Если Сашка тебя хоть пальцем тронет — я сломаю ему руки. Имей ввиду, Одуван.

— Вы больной, — бессильно огрызаюсь я.

— Абсолютно, — соглашается он.

А потом, подмигнув, словно какой-то школьнице, отходит, на прощанье почти степенно и заботливо одернув кофту от пижамы.

— Я не сожрал тебя прямо сейчас только потому, что одного раза мне явно будет мало. И прежде, чем ты кончишь подо мной, на тебе не останется места, которое я не попробую губами, зубами и языком. Думай об этом, Одуван, когда будешь выбирать трусики в своей первый рабочий день.

Он просто уходит. Оставляет меня вот так, словно игрушку для домашнего питомца, которая на сегодня больше его не интересует.