Глава двадцать вторая: Денис

Глава двадцать вторая: Денис

Именно сегодня, в дорогом ресторане, в компании двух Денежных мешков и женщины, от которой у меня кипят мозги, я начинаю понимать значение поговорки «кусок в горло не лезет». Потому что сейчас именно это и происходит: вместо того, чтобы сосредоточиться на диалоге, от которого напрямую зависит благосостояние моего кошелька, я думаю о том, что напротив сидит мой Одуван — и завтра она снова исчезнет с моего горизонта.

Пытаясь удержать ее хотя бы на этот вечер, я потратил все те немногие очки, которые заработал, пытаясь завоевать ее симпатию. Но если бы позволил ей уйти — не было бы и этого вечера.

— Денис Александрович, — Соня вежливо улыбается, привлекая мое внимание, чтобы перевести какую-то идиотскую английскую шутку, которую мои гости считают очень уместной.

Я натянуто посмеиваюсь в ответ, потому что ни шутка, ни ее уместность меня не интересуют.

Одуван может сколько угодно корчить паиньку, но она больше не смотрит на меня так, как смотрела у машины. И сидит за столом только потому, что ее хорошенькая голова забита хренью о том, что она должна быть профи в любой ситуации, даже если «ситуация» собственными руками подставила ее под удар.

Но я реально больше ни о чем не мог думать, пока она была так близко, что я мог прижать ее к себе, поцеловать. Хотя, что я корчу романтического юношу? Я бы прямо там и трахнул ее. Я до сих пор чувствую тяжесть в штанах, стоит вспомнить, как хотелось затолкать ее на заднее сиденье машины, развести ноги и отымет ее языком, чтобы орала до красных звезд в глазах.

Но как бы я ни пытался придумать повод задержать время, ужин заканчивается. Проклятые англичане с их проклятой вежливостью: переговоры до десерта, а потом срочно в гостиницу, и никаких «дополнительных увеселений». Я рассчитывал, что удастся заманить их поглазеть на красоты ночной столицы, но не настаивать же после двух вежливых категоричных отказов?

В салоне автомобиля Соня нарочно садится так, чтобы между ней и мной сидел англичанин, и всю дорогу до гостиницы они болтают о чем-то, что я понимаю лишь обрывочно, опираясь на свои не очень богатые знания английского.

Он с ней флиртует?!

Приходится переключить внимание на первое, что попадёт под руку — телефон, где у меня уже куча неотвеченных сообщений и звонков от Инны и Юли. И если истерику жены я понимаю, то поведение Юли настораживает. Она знает, что мне нельзя звонить ни при каких обстоятельствах, что я очень не люблю, когда у Инны появляется повод укорить меня «левыми бабами». В самом начале нашего с Юлей общения у нас случился инцидент: она куда-то ехала и на трассе поломалась. Ну и вместо того, чтобы вызвать эвакуатор, она не придумала ничего лучше, чем звонить «своему мужчине». Потом, когда я примчался злой и вздрюченный скандалом, Юля сказала, что все ее бывшие очень любили, когда она просила их о помощи. Не удивительно, потому что все ее бывшие папики были уже в тех почтенных летах, когда девушка возраста внучки вызывает примерно те же желания: давать денежку, гладить по головке и вытирать сопли. Одного внушения хватило, чтобы Юля поняла: я — не старый импотент, и меня не впирает играть с ней в заступника.

В ответ на вереницу одинаковых сообщений от Юли «Нам срочно нужно поговорить, перезвони мне, пожалуйста» я просто пишу точную дату того единственного прокола, надеясь, что она поймет и отстанет от меня до лучших времен. Которые, судя по моей одержимости Одуваном, наступят не скоро.

Я прощаюсь с англичанами, пожимаю им руки и надеюсь, что мое желание продолжить наше плодотворное сотрудничество звучит хоть в половину так же естественно, как я стараюсь. Соня быстро переводит, потом добавляет что-то от себя и оба кошелька чуть не дерутся за право первыми поцеловать ей руку.

— Нет! — Соня отшатывается от меня, когда я пытаюсь приобнять ее за талию, чтобы усадить обратно в машину. — Я больше не хочу находиться с вами рядом, Денис Александрович. Ни одной лишней секунды. Никогда. Больше, — она смотрит на меня с такой злостью, что хочется потереть щеку, словно от пощечины, — больше — никогда. Вы слышите?

Даже в темноте я замечаю плохо замаскированный отек от удара Инны. Когда мы зашли в ресторан, Соня сразу попросилась в дамскую комнату и провела там минут двадцать, когда я уже начал терять терпение и собирался начихать на правила и тупо вышибить двери в женский туалет. А когда вернулась, мне уже было не до того. Но сейчас я хорошо вижу тяжелую руку Инны, потому что и сам не раз попадал под раздачу.

— Одуван, хватит валять дурака, ладно?

— Я никуда с вами не поеду, — уже себе под нос, набирая что-то в телефоне, бубнит Соня.

А когда подносит его к уху, я успеваю сделать резкий выпад и отобрать гаджет, который охота расколотить в хлам. И свой заодно. Чтобы между нами не было хотя бы этих невидимых зрителей и участников, от которых уже тошнит.

— Нам нужно поговорить, — немного смягчив тон, предпринимаю еще одну попытку. И делаю то, чего не делала уже лет сто: — Пожалуйста, просто поговорить.

От этого «пожалуйста» режет глотку, но я должен попытаться, тем более, что малышка уже и так до чертиков напугана.

— О чем поговорить? О том, что из-за вас я чуть не стала посмешищем? Или уже стала? Что узнала о себе много нового?!

Ее ирония мгновенно зажигает пожар моей злости, хоть я изо всех сил старался быть сдержанным. Ума не приложу, почему до сих пор не сгреб ее в охапку и не уволок в свою холостяцкую берлогу, чтобы всеми известными мне сексуальными способами выколотить из нее спесь богатой папиной дочурки. Или, что еще удивительнее, почему продолжаю терпеть ее фокусы вместо того, чтоб послать и с пометкой «Не дала» вычеркнуть к хренам собачьим из своей жизни.

Хотя, хули там? Все я знаю, все с ней понятно, а со мной так вообще прозрачно.

Она цепляет меня глубже, чем разовое развлечение.

Эта мелкая и далеко не самая красивая малышка в моей жизни каким-то образом умудрилась ухватить меня за самое, мать его, сердце. Потому что я готов ждать и не трогать ее, если бы она захотела, лишь бы не терять с горизонта своей жизни.

И вот об этом, пожалуй, нам действительно стоит поговорить. Прямо сегодня. Если она уйдет — у меня не будет другого шанса. Слишком уж выразительно ее зеленые глаза «орут», как я ей противен, и как она расшибется, но сделает все, чтобы больше никогда меня не видеть.

— Ну хочешь я разведусь?! — вдруг, неожиданно для себя самого, взрываюсь я. На мой крик оглядывается, кажется, вся улица, но класть я на них хотел. — Ты в меня въелась, как серная кислота, понимаешь? Никуда я тебя не отпущу, мелкая зараза, потому что не могу!

Наверное, это был мой способ сказать, что она мне не безразлична, потому что мне слишком много лет, чтобы как дурак блеять всякое сопливое «я тебя люблю».

Одуван смотрит на меня. Очень долго и пристально, так, что хочется на хрен отвернуться, потому что начинаю чувствовать себя мышью в лаборатории, над которой проводят зрительный эксперимент. Или, скорее, котом, которому слишком долго смотрят в глаза: еще пара секунд — и я ее тупо сожру.

— А вы, Денис Александрович, мне абсолютно безразличны. И если в вас есть хоть капля чего-то человеческого, вы вернете мой телефон и дадите мне уйти.

До самого последнего ее слова я безоговорочно верю, что она говорит правду. Ничто не сбивает актерскую игру, напускное спокойствие и апатию. Но на слове «уйти» эта дамба дает трещину. Сонин голос ломается, она пару раз моргает, как делают все женщины, чтобы не заплакать.

— Маленькая лгунья, — триумфально скалюсь в ответ и на этот раз окончательно слетаю с катушек. — Ты тоже все это чувствуешь. Тебе тоже ни хрена не все равно, когда мы рядом, и перестань уже корчить из себя хорошую девочку, потому что в ближайший час ты будешь кричать и просить, чтобы я трахал тебя везде, где захочу. Всегда, когда захочу. И тогда, когда захочу.

Нужно совсем немного сил, чтобы обхватить ее всю и притянуть к себе этот самый желанный трофей. Она брыкается, отбивается, наотмашь бьет пару раз по лицу, но сейчас это даже приятно. Все равно, что бросить в костер стопку сухого хвороста.

— Хватит! — рявкаю прямо в ее покрасневшее от злости лицо. — Просто на хрен отпусти все это.

Соня замирает, ее взгляд постепенно затуманивается, а руки — хоть она вряд ли это осознает — оказываются у меня на спине. Тонкие слабые пальцы скребут по пиджаку. Приподнимается на цыпочки, тянется всем телом, превращаясь в дурман, от которого у меня абсолютно сносит крышу.

— Ты просто больной, Ван дер Мейер, — шепчет она куда-то мне в шею, отчего член моментально наливается кровью. А я, как последний мудак и извращенец, нарочно притягиваю ее ближе, вдавливаюсь в плоский и теплый даже сквозь ткань платья живот, чтобы она почувствовала каждый сантиметр. — У меня от тебя голова кружится.

А у меня кружусь весь я, потому что вслед за признанием эта мелкая зараза со злостью цепляется зубами мне в шею.

И мы оба до неприличия громко стонет в тот момент, когда я понимаю, что моя кожа лопается под этим натиском, и что теперь на мне будет метка, доказательство того, что Одуван тоже сходит с ума.

Я еще не знаю, как, но в эту минуту начинается новый виток моей жизни.

Не с романтического поцелуя и не с секса, даже не с обсуждения совместных планов на будущее, как это принято у «нормальных». У нас с Одуваном все начинается с метки на моей шее, словно в фильме про вампиров. Только моя клыкастая не носит кожу и не стреляет во все, что движется, а прижимается ко мне всем своим тонким телом, пробуждая во мне абсолютно непонятные и новые для меня чувства: забросить ее на плечо, забрать, спрятать в самой высокой башне, чтобы там ее не достала никакая беда. И цепкие руки Младшего.

— Ты правда… ты… — Соня шепчет мне в шею, а потом просто бессвязно начинает что-то бормотать, как будто у нее забит рот. Кажется, жует воротник моей рубашки.

— Я правда, — общей фразой, обтекаемо, озвучиваю то, что не хочется произносить конкретно по словам. Они сейчас вообще лишние. Все равно, что на обеденный стол с кучей заморских деликатесов вывалить кучу земли.

Внезапно, одновременно с тем, как мои руки обхватывают Соню за плечи, в голову врезается ясная и острая, как хороший японский шеф-нож, мысль: я готов развестись ради нее. Готов повесить на свою шею геморрой с разделом имущества, истериками Инны и неизбежными затяжными боями в медиа, лишь бы забрать себе это мелкое чудо и вот так же обнимать ее каждый день. Но уже не украдкой, словно мы два воришки, а потому что у меня будет такое право.

А ведь до сегодняшнего дня — да чего уж там, даже час назад! — я был уверен, что подведу Инну к слову «развод» и заставлю жену делать так, как будет удобнее мне, потому что инициатором будет она, а я на правах обиженной и защищающейся стороны смогу выторговать себе все уступки, какие захочу. Само собой, совсем голой и без копейки я бы ее не оставил, но вряд ли она получила бы хоть десятую часть того, на что уже давно нацелилась.

Но ради Сони я готов сам разрушить этот фарс, в котором от брака не осталось совсем ничего.

— Слушай, это мое решение, понятно? — Одуван вцепилась в меня так крепко, что приходится почти силой отодвинуть ее от себя, обхватить лицо ладонями и убедиться, что она смотрит мне в глаза и понимает каждое слово. — Ты никак не виновата в том, что я буду подавать на развод. У нас с Инной уже давно все набекрень. Просто… Мне нужно было увидеть ситуацию под другим углом.

Соня совсем по-детски шмыгает носом и это выглядит так… мило, блядь, что от моего геройского желания трахать ее всю ночь не остается и следа. Если бы она попросила прямо сейчас достать огромного плюшевого мишку я бы, пожалуй, даже ограбил ближайший Детский мир.

— Я плохой человек? — с замершими на ресницах слезами спрашивает Соня, и на последних словах ее голос ломается. — Ты знаешь, как называют таких, как я? Разлучницы.

— Ты правда думаешь, что до того, как я в тебя влип, как маленький, у меня был идеальный образцовый брак?

Даже смешно, насколько невинно и искренне она кивает в ответ. Правда, быстро исправляется, решительно вздохнув и, кое-как просунув руки под моими локтями, растирает кулаками слезы. И права Одуван: тронуть страшно, такая беззащитная и трогательная, хоть где-то между этими белыми пушистыми зонтиками у нее точно есть стальные колючки. Сумела же она давать мне отпор столько дней.

— Саша говорил, что у тебя все очень сложно.

Имя брата заставляет меня тихонько процедить сквозь зубы парочку забористых ругательств. Но это даже к лучшему, что она первой вспомнила о еще одной проблеме наших отношений.

Черт.

Я непроизвольно хмыкаю и, поддавшись острому желанию, прижимаюсь губами к ее губам. Без языка, как девственник-недоучка, но от одного этого прикосновения напрочь отмирает все понятия о добре и зле, и уже не хочется думать о предстоящем болезненном разделе имущества и о том, что Юля наверняка вывалит утром целый ворох проблем, которые никак не могла решить без моего вмешательства. И что ей мне тоже придется закрыть рот щедрым прощальным подарком.

Есть только мой Одуван: ее мягкий абсолютно податливый рот, который я комкаю губами, словно целуюсь впервые в жизни. А она, как будто нарочно, выставляет кончик языка, слизывая мои поцелуи и всхлипывает, когда я обхватываю его губами.

Мои руки стекают вниз: по бокам, чуть задерживаясь под подмышками, в ответ на что Соня приподнимается на носочки и стеснительно прижимает мои ладони локтями. Но я иду дальше, обхватывая ее за бедра, прижимая к себе до неприличия сильно.

И на этот раз в наш острый момент вторгается теперь уже ее телефон.