Глава двадцать четвертая: Денис

Глава двадцать четвертая: Денис

Время тянется слишком медленно, попка машина скользит в потоке автомобилей, пару раз застревая в пробках. Я нарочно отодвигаюсь от Сони, довольствуясь тем, что мы, как дети, просто протягиваем руки и притрагиваемся пальцами в некоем подобие замка.

Если снова прикоснусь к ней хоть немного ближе — она лишится девственности не в постели и романтике, а на заднем сиденье моего «Мерседеса», в котором, к тому же, не предусмотрена перегородка с водителем. Юра давно у меня работает и видел такое, что не всегда показывают даже в порнофильмах, так что ему не привыкать. Но сейчас дело не в моем стыде или чьей-то сломанной «порнографией онлайн» психике, а в том, что это — мой Одуван, моя горячая мелкая зараза, которую я не хочу выставлять напоказ. Ни единого сантиметра кожи. Она должна быть только мой, всегда, до конца жизни, и никто не притронется к ее гладкой теплой коже, кроме меня. Бля, я настолько двинут, что наперед знаю — даже ее лечащие врачи будут женщинами. Я за этим лично прослежу.

Ревность цепляется мне в загривок, заваливая набок свою добровольную добычу.

И чтобы не рехнуться окончательно, утыкаюсь взглядом в колени, пытаясь сосредоточиться на мыслях о предстоящем разговоре с Инной. Но быстро отказываюсь от этой мысли, потому что начинаю звереть и злиться, вспоминая красный кровоподтек на щеке Сони. Я готов простить Инне много и готов отдать хороший кусок своего добра, который она не заслуживает, но никогда не прощу ей унижение моего Одувана.

Даже если окончательно превращусь в скотину.

На какие-то жертвы нужно иди осознанно и со злой улыбкой, чтобы вся грязь прилипла к моей наглой роже и не каплей не зацепила девчонку, которая до сих пор смотрит на меня словно на людоеда.

Да, малыш, я точно тебя сожру. Самым буквальным образом. И от этой мысли меня опять уносит в тяжелый штопор, как в молодости, когда я разок по глупости позволил себе сожрать какие-то «интересные таблетки для веселья». Веселья не случилась, но клинило меня просто в путь.

Автомобиль, наконец, притормаживает у ворот закрытого жилого комплекса, где у меня свой собственный лофт, куда попасть можно только по специальной сенсорной кнопке в лифте. До строили по моему проекту, и я нарочно расстарался, чтобы хотя бы здесь у меня было свое абсолютно защищенное от вторжения холостяцкое логово.

И даже немного стыдно, что веду Соню туда же, куда приходили мои временные женщины. Но не в гостиницу же нам ехать, где ее обязательно «спалят» скрытые камеры или просто интересующиеся богемой личности. Хоть Ларин и воспитал совершенно нетипичную «золотую девочку», за что я обязательно крепко пожму ему руку.

— Пойдем. — Беру Соню за руку и следом за собой, послушную и маленькую, дрожащую на холодном ветру даже в моем пиджаке, который успеваю набросить ей на плечи. — Что скажешь родителям?

Понятно, что соврет, но меня не мучит совесть. Нам обоим придется много врать, буквально всем, потому что мой предстоящий развод — это тягомотина не на один месяц, а я просто сдохну, не видя Соню столько времени. Мне даже сейчас хреново от мысли, что завтра нам придется расстаться, и что в офисе я снова буду корчить ее строгого начальника и делать вид, что не замечаю, как все сопляки из младших менеджеров пускают на нее слюни. Хотя на этот счет у меня уже есть пара «злоупотреблений служебным положением», которые я использую в самое ближайшее время, чтобы отбить охоту всем членоносцам даже пытаться к ней подкатить.

Я точно полностью конченный человек.

Ну и хрен с ним.

Повод крепче сжать ладонь Одувана, когда мы поднимаемся на крыльцо, а потом прячемся в кабинке роскошного лифта с одной зеркальной стеной. Моя голова моментально взрывается ворохом пошлых фантазий — и пока Соня сосредоточенно перечисляет, какой подруге позвонит, чтобы та ее прикрыла и какой доклад она «делает», чтобы это выглядело убедительно, я разворачиваю ее спиной к себе, одной рукой фиксируя за плечи вплотную к своей груди, а другой надавливая на живот. Она удивленно охает, и из отражения на меня смотрит совершенно растерянная смущенная малышка с растрёпанной прической, пухлыми искусанными губами и глазами, в которые, как в два болота, я готов добровольно нырнуть с камнем у ног.

— Что ты… — Она заикается, спотыкается на словах, потому что я уверенно веду ладонью вверх по ее животу, до груди. — Денис…

— Хочу на тебя смотреть, Одуван, — озвучиваю самый приличный вариант своих намерений, одновременно запутываясь пальцами в ее декольте, за которое мне сначала хотелось ее убить, а потом жестко выебать прямо в туалете ресторана.

К счастью, жестко у нас еще будет, но не сегодня.

Я надеюсь, что не сегодня.

Ткань почти не сопротивляется, когда я уверенно сдергиваю ее вниз.

Соня зажмуривается, слабеет в моих руках, но я помогаю ей удержаться на ногах.

Под платьем у нее невинно-розовый бюстгальтер с кружевами и кокетливым бантиком между «чашечками», в котором маленький белые холмики груди выглядят соблазнительнее самых сочных персиков. Я мысленно убиваю в себе животное, которое хочет искусать ее грудь до красных отметок, уговаривая жадную тварь потерпеть хотя бы пару недель, пока я не приучу к себе эту невинную малышку.

Но к черту эти кружева, потому что меня интересует только то, что под ними.

Соня крепко жмурится, когда я отвожу ткань пальцами, обнажая сначала одну, потому другую грудь.

— Смотри, — требую, прикусывая ее ухо, и когда до меня доходит, что она едва ли разобрала хоть букву, сильно щипаю за розовый сосок, который моментально твердеет и наливается тугой горошиной. — Не закрывай глаза, поняла?

Она беспомощно хлопает ресницами, кивает, и ее затылок перекатывается у меня на плече.

У нее такая грудь, что сдуреть можно. Провожу указательным пальцем по ореолу, который покрывается мурашками, сглатываю, перехватывая Соню за горло, чтобы протолкнуть два своих пальца ей в рот.

— Соси их, малыш.

Она распахивает глаза, словно слышит самую неприличную вещь в жизни, но жадно обхватывает меня губами, пуская в ход острый влажный язык. Если она так же будет глотать мой член, я точно отобью у нее охоту много и часто разговаривать.

Превозмогая желание протолкнуть пальцы глубже с корыстной целью проверить, как у нее с рвотным рефлексом, я вынимаю их и провожу по торчащему соску, который моментальной становится еще меньше и туже.

Соня пытается спрятать лицо, отворачиваясь до туго натянутых под кожей жил, но второй рукой я фиксирую ее голову за подбородок, чтобы она видела, кто с ней, от кого она сходит сума, чьи руки трогают ее так, как не трогал и уже ни тронет ни один другой мужчина.

Я за секунду стаскиваю с нее платье, командую, чтобы она переступила через огрызок ткани у своих ног, и плотоядно пожираю ее отражение в зеркале. Маленькая фигурка в розовых узких трусиках и чулках с широкими резинками. И еще туфли на шпильке, которые очень скоро она забросит мне на талию, пока я буду входить в нее жесткими голодными толчками.

За каждую ночь, что провел без нее.

— Не смотри так, — почти как маленькая хнычет она, но меня это почему-то только сильнее раззадоривает.

Может быть, я просто извращенец, которому приятно видеть в зеркале эту парочку: здорового мужика с дурными глазами и смущенную девочку рядом с ним, которая, хоть и жмурится от стыда и сводит колени, но все равно прижимается всем телом, трется спиной, как лисица у которой припрятан какой-то хитрый план.

К счастью для нас обоих, лифт, наконец, останавливается и я, подхватив Соню на руки, вышагиваю на свой этаж. Это буквально, потому что он весь мой: моя личная территория, куда без моего разрешения не упадет даже случайная пылинка. Я хорошо защитил место, где могу быть полностью спрятан от посторонних глаз.

— А это что? — растерянно лопает глазами Соня, пытаясь одновременно и прикрыться руками, и рассмотреть арку металлоискателя, через которую я ее проношу. Само собой, техника пищит, но я только ухмыляюсь, чувствуя себя абсолютным хозяином положения.

— Это чтобы приходящие работники клининговых компаний не принесли с собой какую-нибудь гадость, — шепчу ей на ухо, буквально захлебываясь ароматом волос, сладкой цветочной дымкой, от которой в животе становится горячо и туго.

— И никто не узнал о женщинах, которых ты сюда приводишь?

Она задет вопрос очень быстро, как будто сапер-самоучка, закрыв глаза, наудачу перебегает минное поле. И не сразу понимает, что спросила о том, знать о чем вряд ли действительно хочет. Я могу соврать и сказать, что это просто ради безопасности моего личного пространства — что отчасти действительно так — но я не хочу обижать мою малышку враньем. В наших отношениях и так было много такого, чем я точно не горжусь.

Поэтому, пока мы кое-как вдвоем открываем дверь — Одуван находи ключи — у нас есть пауза «на подумать», стоит ли продолжать разговор, который не добавит романтики нашей сегодняшней ночи. Но когда я ставлю Соню на ноги, сжалившись и протянув свой пиджак, меня удивляет ее твердый взгляд с призывом получить ответ во что бы то ни стало.

Я капитулирую.

Наверное, еще рано говорить очень наперед, но в будущем вот этим взглядом она будет запросто вытаскивать из меня исполнения всех ее капризов. Вопрос в том, как скоро моя малышка поймет это и начнет пользоваться тем, что стала единственной слабостью Дениса Ван дер Мейера.

— Хорошо. Да, я приводил сюда женщин. Нескольких. — Развожу руками, потому что правда не помню точного числа. Разве что с уверенностью могу сказать, что здесь точно не топтались случайные «давалки», а только мои постоянные любовницы. Которых было вряд ли больше пары десятков. Или все-таки трех десятков?

— Нескольких? — В зеленых глазах Сони такой гнев, что я в шутку прикрываюсь руками.

— Ты — последняя, — говорю миролюбиво, пытаясь сократить расстояние между нами до комфортного «сгреби ее в охапку и тащи в постель».

— И ты всем это говоришь? — Соня хмурится — и вот теперь мне точно не по душе, куда ведет этот разговор.

— Может быть, — подталкиваю ее в сторону спальни, на ходу расстегивая рубашку, — детали нашего общего будущего и условия взаимной капитуляции обсудим утром? Я правда готов к переговорам и компромиссу.

Соня отчаянно пытается не следить взглядом за движением моих пальцев, но проигрывает уже на третьей пуговице, а я, как настоящий змей-искуситель, бессовестно пользуюсь ее слабостью. Все-таки у моих славных родственников была горячая кровь, и большое им спасибо за то, что на моей смуглой коже ровно столько волос, сколько должно быть, чтобы привлекать женщин и не выглядеть бабуином на выгуле. На груди вообще нет, а женщинам, кажется, это по душе, особенно если вместо волос там тату страшной ацтекской маски.

Одуван с шумом втягивает воздух, когда я стряхиваю рубашку и выразительно берусь за ремень на брюках. Приходится остановиться, чтобы медленно — хоть мне ни хрена не хочется медлить — вытащить его из шлеек и отправить следом за рубашкой.

— У меня есть одно правило, Одуван. — Я киваю ей за плечо. — В спальне нельзя быть одетыми. Вообще. И чтобы ты знала, — подхожу к ней впритык, провожу рукой по щеке, наслаждаясь тем, как доверчиво она тянется вслед за ладонью, — я придумал его только что, специально для нас.

Пока она пытается переварить мои слова, я успеваю переставить ее за порог, словно маленькую статуэтку, стараясь не пялиться на ее грудь, потому что в таком состоянии близок к тому, чтобы, как мальчишка, пускать на нее слюни. Она шумно дышит ртом, хватает воздух в районе моей груди и сильно, до лучиков морщинок в уголках глаз, жмурится, как будто ведет тяжелую внутреннюю борьбу. И вот-вот проиграет. Но я на всякий случай подстраховываюсь, чтобы ее мысли окончательно свернули в нужное мне русло.

Взгляд вниз, по шее, уголку ключицы, животу и трусикам, которые она смешно «комкает», нервно стискивая ноги. Она такая возбужденная, что я буквально чувствую особенный, ни на что не похожий ритм ее сердца.

Медленно, скользя ладонями по талии и цепляясь в ее бедра, опускаюсь перед ней на колени. Не могу удержаться от лёгкого укуса над выступающей бедренной костью, пока ладонь протискивается между коленями. Соня вздыхает, чтобы не упасть цепляется ногтями мне в плечи, и я в ответ негромко рычу, потому что теперь там точно останутся следы. Еще одна отметка в добавок к той, которая так приятно саднит на шее.

Я настойчиво, преодолевая сопротивление, проталкиваю ребро ладони вверх, до развилки между ее ног, притрагиваясь кожей к влажной ткани трусиков.

Она такая бесстыже мокрая, что одного взгляда снизу-вверх достаточно, чтобы даже в темноте комнаты увидеть абсолютно красные от стыда щеки. Это невероятно заводит и пугает одновременно. Потому что вот сейчас на меня лавиной валится понимание момента: здесь и сегодня, в эту ночь, я буду ее первым мужчиной, и от меня зависит, полюбит ли она секс так же, как люблю его я, или станет одной из тех мужчиноненавистниц, которые считают секс всего лишь унизительным способом мужского доминирования над женщинами.

Понимаю, что спешу, но отодвигаю ткань в сторону, провожу пальцами по влажным припухшим складкам, не пытаясь их раздвинуть, а лишь поглаживая, чтобы моя испуганная малышка привыкла к посторонним прикосновениям. Обязательно спрошу ее потом, трогала ли она себя, мастурбировала ли с мыслями обо мне. Обязательно заставлю показать мне, как она это делает.

Я так увлекаюсь своими больными фантазиями, что не замечаю, как проталкиваю пальцы внутрь нее. Развожу половые губы, пытаясь найти ее маленькую точку удовольствия, от которой моя малышка сегодня точно сойдет с ума.

— Нет, нет… — Соня снова становится на носочки, хочет убежать от моих слишком смелых прикосновений, но второй рукой я надежно удерживаю ее на месте. — Не надо так… Это очень…

Я пробую просто протолкнуть в нее палец, и она тут же, словно вторая кожа, обхватывает меня крепко, туго, горячо и плотно. Мозги за секунду превращаются в бесперебойный источник порнографии прямо в мозжечок, потому что член уже окаменел, предвкушая, как туго ему будет внутри этой малышки.

Хрен знает, где взять терпение. Я исчерпал до суха весь годичный запас, и одному богу известно, почему до сих пор не набросился на нее и не трахнул прямо на полу, наслаждаясь стонами, которые будут раздаваться из этого хорошенького рта. Невинного и такого же тугого.

Бля. Я тронусь, я тронусь, я уже почти…

Пока колеблюсь, Соня успевает выскользнуть, и воздух прохладой щекочет влажные от ее возбуждения пальцы. Все это полное извращение, но я все равно ловлю ее взгляд, прежде чем слизнуть ее вкус кончиком языка, мысленно воображая, что скоро все это сделаю с ее клитором, под самый охуенный аккомпанемент криков моего Одувана.

Соня пытается отступить еще дальше, но натыкается на кровать и резко садится, чтобы не упасть.

— Тебе очень идет эта поза, — демонстративно пялюсь на ее разведенные ноги. Пусть не думает, что я буду облегчать ей задачу и помогать играть в скромницу. Даже если это в некоторой степени меня заводит, я хочу увидеть, что с ней будет, когда мы займемся сексом. Не пуританским, само собой.

— Ты нарочно? — Одуван пробует сесть иначе, сжать колени, но я быстрее и крупнее.

Как и до этого — она проигрывает всухую, потому что я стою между ее ногами, и даже если она приложит все усилия, ей ни за что не вытолкнуть меня наружу.

Добавляю грубости, иначе точно сойду с ума.

Рывком с ее плеч — свой пиджак.

Она вскрикивает, вскидывает руки… и снова победа за мной, потому что маленький тугой и сморщенный от возбуждения сосок уже у меня во рту. Я туго сжимаю вокруг него губы, втягиваю сильнее, посасываю с упоением. Прикусываю, пока Соня не начинает нервно колотить коленями.

Приходится помочь ей, показать, как надо.

Забрасываю обе ее ноги себе на талию, а когда малышка в порыве слишком сильно сдавливает меня коленями, в отместку прикусываю ее сосок. Она кричит — громко, сладко, выкручивая до предела ручку моего безумия. Моя внутренняя атомная электростанция ломается, датчики зашкаливают, сбоят, беззвучная сирена захлебывается предупреждением о скором взрыве.

Пару разя слышал о том, что при должной сноровке мужчина может кончить без рук, но всегда считал это выдумкой для ненормальных дамочек, которых заводит думать, что они могут довести мужика до вот такого состояния. Но я сейчас где-то очень близок к такому состоянию, потому что нарочно немного отодвигаюсь от Сони, пока она непроизвольно толкается мне навстречу. Еще не хватало сорваться и забыть об осторожности, причинить ей боль и всю оставшуюся жизнь жалеть о том, что в самый ответственный момент мною руководила совсем не та голова.