Глава тридцать седьмая: Денис

Глава тридцать седьмая: Денис

Со стороны мы с Соней точно похожи на арестантку и пристава, потому что я веду ее за локоть, точнее — почти волоку, ведь ей приходится изо всех сил переставлять ногами, чтобы успевать за мной.

А у меня просто отключился мозг: какой-то частью башки понимаю, что веду себя как мудак и урод, но это что-то вроде моей мести за все те дни, что я лежал в пустой постели и представлял, где она и что сейчас делает, и в этих долбаных фантазиях всегда был мой проклятый брат. И они там совсем не держались за руки.

— Ты ведешь себя как урод, — громким шепотом говорит Соня.

Не знаю, на что она рассчитывает? Что я вдруг перестану вести себя, как ревнивый баран?

— Денис Александрович, вам звонил… — Секретарша выразительно стреляет взглядом в Соню.

— Ларин? — на всякий случай уточняю я.

— Да. — Она трясется так, будто получила звонок с того света.

— Пятнадцать минут я занят, если позвонит в этот промежуток, скажи… Да что хочешь скажи. Потом переведешь звонок на мой телефон.

Не уверен, что она понимает, о чем я, потому что смотрит совсем не на меня, а на Одувана, которую я очень неласково затаскиваю в кабинет. Ну отлично, через пять минут об это будет говорить весь офис.

Как только за нами закрывается дверь, Соня тут же вырывает руку и отходит от меня на расстояние, которое даже больше, чем «очень прилично и без подтекста». И это даже к лучшему, потому что только так в голове хоть немного проясняется.

— Ты хоть понимаешь, что творишь? — Соня стоит возле моего стола и с досады не знает куда деть руки. — Хоть иногда понимаешь, что творишь и какие последствия могут быть у твоих поступков?

Я собираюсь сказать, что когда она рядом, то все мои мысли только о том, что я хочу обладать ею полностью, всегда, в любое время. И эти мысли такие громкие, что сводят с ума и глушат голос разума. Но стоит увидеть, как она слегка прикасается бедром к углу стола — и у меня снова пиздец в башке.

— А ты хоть иногда думаешь о той ночи, мелкая зараза? — очень тихо, но с каким-то звериным рыком интересуюсь я. Нащупываю кнопку, которая закрывает внутренние жалюзи, чтобы весь офис не стал свидетелем того, что я абсолютно точно сегодня с ней сделаю. — Хоть раз вспоминала, как кричала от удовольствия? Закрывала глаза и представляла мой член у себя между ног? Сколько раз ты вспоминала обо мне, пока Младший…

Она не дает закончить: налетает, словно девушка-призрак из кельтских легенд, и лупит ладонями по лицу. Несколько ударов я ловлю просто потому, что не ожидаю от нее такой выходки. Еще один, чтобы окончательно протрезветь, а потом зажимаю ее тонкие, словно спички, запястья и толкаю обратно к столу.

— Ни разу о вас не думала, Денис Александрович, — шепотом, без намека на панику, мне в лицо злится эта мелкая дрянь. — Ни единой секунды.

— Врешь.

— Конечно, лучше обвинить кого-то во лжи, чем осознать, что ваши… постельные таланты не такие уж и выдающиеся.

Если бы я не знал, что она была невинной до меня, и я в ее жизни — первый мужчина, после этих слов я бы почувствовал примерно то же, что чувствует несчастный, на яйцах которого станцевали ирландский рил.

— Ты врешь. — Я толкаю ее все дальше к столу, и она охотно пятится, заставляя меня злобно ухмыляться. — Если бы ты знала, сколько раз я представлял тебя на нем, с раздвинутыми ногами, то не думала бы, что будешь в безопасности.

Соня меняется в лице: на секунду это непонимание, а потом паника, потому что она понимает, о чем я говорю и что планирую сделать. Понимает — но не сбегает, не орет, словно резаная. Она только самую малость сопротивляется, когда я в последний раз двигаю ее всем корпусом, а потом беру за талию и, словно куклу, усаживаю на столешницу.

— Сколько раз? — влажным горячим шепотом спрашивает Соня, помогая мне плечами, когда практически сдираю с нее пальто. — Каждый день?

— Чаще, — подсказываю я и рывком развожу ей ноги.

Хочу ее — хоть сдохни.

Обещал себе, что за предательство даже пальцем не трону, но сейчас это обещание кажется таким ненужным и надуманным, что я чуть ли не в первый раз в жизни позволяю себе нарушить слово.

Ее близость ударяет в голову, как крепкое спиртное: абсент или чистый ром. Хочется потрясти головой, вернуть себе способность трезво смотреть на вещи и помнить, кто она и с кем была все прошедшие дни. Может, хоть тогда бы мне не хотелось ее так сильно, что желание ударяет в копчик острым разрядом тока, ослепляя и заглушая голос разума.

Она же просто малолетка. Ничем не хуже и уж точно не лучше остальных. Не отличается ни яркой внешностью, ни охеренной фигурой. Но почему-то именно на ней меня так жестко глючит. Пока мы не сталкиваемся в пределах одного замкнутого пространства — я еще с горем пополам могу как-то соображать и находить провалы в своей защите. Но стоит Одувану появиться на горизонте — и я превращаюсь в компас, под который нарочно положили магнит, чтобы сбить с правильного курса.

— Ты думал обо мне каждый час? — закрывая глаза, переспрашивает Соня.

— Реально думаешь, что я подсчитывал и сверялся с часами?

Хочется схватить ее как тряпичную игрушку, встряхнуть, увидеть, как на пол слетят все поганые Сашкины прикосновения, а потом забрать в свою берлогу и держать там, пока в эту белобрысую голову, наконец, не встрянет навечно: она — моя женщина, даже если она всего лишь бестолковая малолетка с детскими комплексами.

— Хочу, чтобы сказал, — почти с капризными нотами требует Соня.

Ничего не могу с собой поделать — смеюсь, как ненормальный, потому что эта детская непосредственность глушит меня, как внезапно прилетевший из космоса метеорит, которого не поймал ни один радар.

— Что? — Соня густо краснеет, пытается спрятать лицо, но я заставляю ее смотреть мне в глаза.

— Прости, зараза, я, честное слово, не считал, сколько раз думал о тебе, так что придется поверить на слово, что это было очень много и часто. Больше, чем допустимо для мужика в тридцать пять, который давно стал циником и прагматиком.

Все же она еще ребенок.

Я нарочно выбрал самую грубую формулировку, пошел петлять обходными путями, как заяц, а Одуван все равно счастливо улыбается, как будто я встал на одно колено и с розой в зубах исполнил романтическую серенаду.

— Ты самый невыносимый человек на свете, Денис Ван дер Мейер, — качает головой она, протягивая ко мне узкие ладошки, чтобы обхватить за щеки. Жмурится, потирая щетину подушечками больших пальцев, и ее улыбка становится еще шире. — Ты ведь мог просто сказать, что тебе было плохо без меня, а не вести себя, как викинг на британском берегу в первую минуту высадки.

— Тебе никогда не говорили, что ты выражаешься, как человек, которого прет от собственного охуенного ума?

— Я не зря зубрилка, чтоб ты знал.

— Нет, Одуван, ты у меня другой зверь: мелкий и въедливый, прямо в мозг.

«Мозгоебка», — даю ей мысленное определение, потому что Соня успевает заткнуть меня поцелуем.

Стоит ее губам притронуться к моим — и все моя обида, злость и желание разорвать ее на части, а потом вышвырнуть из своей головы, превращаются в сигаретный дым, от которого не остается и следа уже через пару секунд.

Я не хочу думать о том, что этими же губами она пять минут назад целовалась с Сашкой.

Я вышвырну все это из себя, как раковую опухоль.

Будем считать, что мы расплатись друг с другом: она — за мою злость, я — за ее детские импульсы.

Обо всем остальном поговорим в следующий раз. Не сегодня, потому что сегодня я хочу устроить бурное примирение. Такое бурное, что на этот раз она точно не выйдет из моей постели своими ногами.

Одуван даже целуется как маленькая: доверчиво, очень осторожно пытается протолкнуть свои губы между моими, чтобы обхватить их, пососать, как будто что-то особенно вкусное для нее. Поддаюсь, пропускаю в свой рот теплый острый язык и втягиваю глубже, слизывая с него ее особенный и неповторимый вкус. Она глухо стонет, сдерживается, чтобы не пустить в ход зубы, но я помогаю ей решиться: укладываю ладони на бедра и сжимаю так сильно, чтобы отпечатки моих пальцев проявились у нее на коже даже через несколько слоев одежды. Соня издает забавный, но уже более злой рык, который больше походит на урчание недовольной кошки, и прикусывает меня за губу.

Хочется трахнуть ее прямо тут — и мой едва способный к мыслительным процессам мозг не находит ни единого оправдания, почему я не могу сделать это прямо сейчас.

В последний раз такую ненормальную эйфорию от простого поцелуя я ловил еще в старшей школе, когда зажал в углу практикантку. Хотя, кажется, даже тогда мне не было так классно от чувства обладания и власти.

— Ты придурок, Ван дер Мейер, — шепчет Соня, теперь уже намеренно проводя острым краем зубов по верхней губе. — Ты правда хотел меня уволить?

— Ага, — ухмыляюсь ей в губы. — Вообще-то уже уволил. Так что теперь ты не стажерка Ларина, а моя личная помощница с ненормированным рабочим графиком. Надеюсь, ты способная и старательная, потому что за каждый промах я буду…

Чтобы не озвучивать очевидную форму наказания, просто отвешиваю ей шлепок по заду.

В ответ Соня заводит ноги мне на талию, притягивая к себе, словно каракатица, которая поймала жертву и не намерена отпускать ее живой.

И как только мне начинает казаться, что на этот раз у нас точно все точки над «i», что-то идет не так. Даже не сразу понимаю, почему Одуван вдруг начинает брыкаться, вырываться из моих рук. Может, снова был слишком грубым?

— Денис, пожалуйста… — Она как-то истерично вырывается, сползает со стола, чуть не падая.

— Да, блядь, я тебя даже не трогал! — ору ей вслед, потому что эта ненормальная малолетка снова несется к двери. — Что с тобой не так?! Я снова должен за тобой бегать?!

Она ничего не отвечает, просто несется по коридору, так ни разу и не оглянувшись в мою сторону.