Глава пятьдесят восьмая: Денис

Глава пятьдесят восьмая: Денис

Я вряд ли жил последние недели.

Скорее просто существовал, закопавших в проблемы, дела и развод.

Но Одуван продолжала торчать в башке, как будто кто-то когда-то дал ей бессрочный билет в первый ряд, и что бы я ни делал, чем бы ни занимался, она всегда была рядом. Как живая. Только потрогать я ее не мог. И, положа руку на сердце, делал все, чтобы мне расхотелось быть с ней рядом. Пытался к херам собачьим выжечь из души, а по факту что бы ни делал — скучал все больше и больше.

Наверное, если бы не переключался на Инну и ее попытки вместо фонда отжать в два раза больше, то не продержался бы и пары дней. Особенно тяжело стало после того ее сообщения, где она написала, что знает, что я не читаю их и мне все равно, но все равно будет писать, пока ей приходят уведомления о доставке. А потом дописала: «И даже когда они перестанут приходить, я все равно буду тебе писать».

Вот так, десятком слов, Одуван порвала меня, злого мужика, в клочья, вытащив наружу какую-то сентиментальную сволочь.

Я припарковываюсь у медицинского центра матери и ребенка, помогаю Соне выйти и беру ее за руку, но на этот раз она не пытается вырвать ладонь, а подстраивается под мой шаг, хоть я все еще так зол, что ей приходиться практически бежать за мной.

Как, блядь?! Ну вот как и откуда в этой симпатичной голове появляется вся эта херня? Откуда, блядь, она вязал, что я приехал, чтобы отвезти ее на аборт? После того, как я сказал, что беру на себя ответственность — опять двадцать пять.

Не купил бы кольцо заранее… получила бы она предложение красиво и с цветами, как положено, а так пусть получает, что заслужила. И радуется, что я вообще не отходил ее по заднице, потому что несмотря на все романтические сопли в ее сообщениях, я до сих пор вижу неуверенную во мне и в нас малолетку, которая не очень старается думать головой.

Из всех женщин в мире меня угораздило влюбиться в ту, с которой у меня явно будет много головной боли. По крайней мере, пока не подрастет.

Говорят, нужно быть осторожным в своих желаниях, потому что судьба любит постебаться над «жадными и нехочухами». Я не хотел быть отцом, а в тоге получил сразу двух детей, одного в другом, как матрешка!

Здесь нас уже ждет врач, которого, как и центр, посоветовала мать Одувана, чей внезапный звонок я до сих пор не могу переварить. Как и ее слова о том, что они с Лариным будут «очень недовольны», если после всего случившегося, я откажусь жениться на Соне. Видимо, я и правда немного переиграл с Инной, раз со стороны наши с Соней отношения выглядели так, будто я действительно наигрался и спихнул девчонку обратно родителям. Правда, уже испорченную и немножко беременную.

Нас проводят сперва в регистратуру, где пожилая медсестра заводит карту, мучая нас стандартными вопросами: фамилия имя отчество, возраст, семейное положение.

— Замужем, — успеваю опередить Соню, прежде чем она скажет обратное.

Не хочу, чтобы первый документ моего ребенка был «внебрачный».

И Соня, скомкав рукав в кулаке, снова шмыгает носом и подтирает слезы.

Видимо, нужно привыкать держать при себе пару платков, потому что эта засранка точно разведет в моем доме мокроту. А через полгодика — или сколько там осталось? — у нее появится помощник. И эта парочка в первом же раунде нокаутирует мою брутальность. Это же очевидно: если я так от одной ее слезы плыву, то против мелкого паршивца буду вообще бескостной желейной рыбой.

Потом мы снова идем к врачу, снова отвечаем на кучу вопросов: о наследственных болезнях, о группе крови, о вирусах и даже о количестве половых партнеров. Я называю цифру с потолка — двенадцать, и Соня зыркает на меня так, будто я соврал не о своей личной жизни, а подсунул ей фальшивый бриллиант.

Потом — кровь. Приходится сидеть рядом и следить, чтобы Соня не дергалась от вида иголок и скарификаторов. Правда, когда ей в вену всаживают шприц, я с трудом давлю в себе острое желание разнести весь этот центр и ближайшие окрестности в пыль, а лучше на атомы. Потому что это какая-то херня — быть рядом, видеть эти дрожащие губы и не мочь ничего сделать. Даже если все это — им с сыном на благо. Почему, бля, в нашу эпоху прогресса никто до сих пор не придумал аппарат для безболезненных уколов?

Последний кабинет — ультразвук.

И, хоть я держался до последнего, именно тут меня почему-то переклинивает. Нет никакого другого слова, чтобы описать мое состояние. Я смотрю на белую дверь как тот самый баран из поговорки, и думаю о том, что через пару минут увижу своего пацана.

— Это же просто УЗИ, — не очень уверенно говорит Соня, и робко просовывает пальцы мне в ладонь. — Посмотрим на любителя устраивать мне тошноту по утрам и есть каши с пончиками.

Я смотрю на нее, на эти огромные заплаканные и припухшие глаза, на задранный нос и решительно выставленный вперед подбородок — и, неожиданно даже для себя самого, беру ее за затылок и притягиваю к своему плечу. Крепко, чтобы и не пикнула. На всякий случай. Потому что когда меня через секунду прорвет, я могу и на хуй послать, если снова скажет какую-то пафосную чушь.

— Я же тебя правда люблю, Одуван. — Без дрожи в голосе, без обертки из красивых слов. Я уже и правд не пацан, чтобы превращать жизнь в сказку. Да и речь сейчас вообще о другом. — Не бегай больше от меня, ладно?

— Это ты от меня бегаешь, — старательно пыхтит мне в пиджак. — Сообщения подсчитал, но хоть бы запятую в ответ — нет, Соня, хрен тебе! Я — эгоист и засранец, я гордый! Ты же заварила, чего мне расхлебывать! Вот и сиди, и думай черте что, а я буду весь такой неуловимый, крутой и бессердечный!

Вот что она снова творит?

Хочу ее как следует тряхнуть… а вместо этого перехватываю за плечи, тяну к себе и жестко, чтобы у нее губы еще недели болели, закрываю ей рот поцелуем. Накрепко. Чтобы хотя бы до сегодняшнего вечера у Одувана отпала охота со мной спорить.

Но она и тут перетягивает одеяло на себя: каким-то образом выкручивается, выверчивается, обнимает меня за шею и наклоняет к себе. Приходиться основательно согнуться, потому что мелкая пакость дразнит меня языком: проводит по моей нижней губе, а потом прикусывает, словно я какая-то провинившаяся конфета.

Все Ван дер Мейер, признай уже, в конце концов, что тебе приручили. И не умная достойная женщина, а малолетка с целым цирком недрессированных тараканов в голове. Угадай, кому придется перевоспитывать весь этот табун?

— Одуван, — открываю ее от себя, когда она пытается подтянуться, чтобы повиснуть на мне ручной коалой. — Ты же понимаешь, что я тебя накажу?

— Да, — восторженно и бесстрашно кивает она. Вдруг немного прищуривает и, выуживая на свет божий какие-то невероятно женственные чары, подмигивает и мурлычет: — Напугал плохую женщину плеткой и наручниками.

Господи помоги! Она реально хочет, чтобы я затащил ее в ближайший темный угол и как следует трахнул?

— Денис! — Соня так резко окрикивает мое имя, что я не сразу понимаю, что брякнул все это вслух. Судя по ощущению десятков взглядов, сделал это достаточно громко.21b4bc

— Ты покраснела, — ловлю ее на смущении.

— А ты совершенно не умеешь владеть собой, — корит она. Настоящая маленькая злюка. Будь мы не в таком людном и правильном месте — уже бы показал, для чего женщинам ногти и зубы.

Что ей сказать? Что меня жутко заводит, когда она ведет себя как маленькая собственница? Что дурею, когда у нее вот так блестят глаза? Что страшно зол на себя самого, потому что не смог простить женщине ее обычные женские страхи и слабости? Или что у меня в машине лежит еще пара таких коробочек с кольцами? По одному на несколько дней вперед, на тот случай, если бы она отказа. Или что я покапал их и впервые в жизни тряся от паники, потому что ни хрена не знал, скажет она «да» или снова придумает отговорку про мою неподходящую репутацию и наши неправильные отношения?

— Пойдем знакомиться с сыном? — во весь рот, до ямочек на щеках улыбается Соня, и, пихая меня в спину, первым заталкивает в кабинет.

Пока врач рассказывает, что ей делать — куда лечь, как задрать одежду — я быстро осматриваю адскую машину и мониторы в ряд. Такое чувств, что мы пришли запускать в космос очередной ракетоноситель. Потом на живот Соне выдавливают какую-то прозрачную жидкость, она вздрагивает и я тут же оказываюсь рядом.

— Спокойно! — как-то очень подготовлено говорит врач. Видимо, тут не один я такой — неадекватный мужик с комплексом злого самца. — Это просто проводящий гель. Абсолютно безопасно.

Соня тянется ко мне, чтобы взять за руку, пока доктор что-то настраивает, крутит тумблер и прикладывает сканер к Сониному животу. Водит туда-сюда, что-то смотрит на мониторе, что-то снова подкручивает и наводит, пока мы, два идиота, еще крепче сжимаем пальцы в ожидании, когда же нам скажут хоть что-нибудь.

— Это мальчик? — первой рискует Соня, и я зачем-то прижимаюсь губами к ее немного вспотевшему виску.

Пахнет так, что с ума сойти можно. Пахнет моей женщиной, матерью моего ребенка.

Или даже двух?

— Еще очень маленький срок, — снисходительно, но беззлобно улыбается доктор. Показывает пальцем в темное продолговатое пятнышко. — Ваш ребенок.

Вот этот стручок арахиса в животе Одувана — наш пацан?

Бля, я ведь мужик!

Я не сентиментальная женщина с ПМС.

Но я ни хрена не могу сказать, ни звука проронить, потому что доктор показывает еще одну маленькую точку внутри нашего Ореха — его сердце. Маленькое, но крепкое.

— Все хорошо, — продолжает женщина, пока мы с Одуваном глазеем в монитор как два идиота. — Никаких патологий нет, развитие соответствует сроку. Через семь месяцев будете держать на руках своего малыша.

Разве так бывает, чтобы я, закоренелый и почти оформившийся чайлдфри, вдруг захотел достать машину времени, рвануть в будущее и взять на руки своего ребенка? Прижать их с Одуваном, засыпать всякой романтической фигней, а потом на всю жизнь и от всего мира, спрятать обоих себе за спину.

— По-моему, — сиплым, но счастливым голосом вдруг говорит Соня, — у нашего Вани твои вечно ухмыляющиеся губы.

— Вани? — чуть не икаю я.

— А есть другие варианты, как зарыть топор войны с тестем? — посмеивается она.

Ладно, хорошо, я был не прав.

В ее тараканьем цирке все-таки есть парочка разумных особей.