Глава пятьдесят седьмая: Соня

Глава пятьдесят седьмая: Соня

Если спросить, как проходят последние недели моей жизни, я даже не буду знать, что ответить. Потому что это словно одна сплошная тишина, обитая гасящий шум материалом комната, где все белое, гладкое и безопасное. И единственное грязное пятно на всем этом празднике а-ля реклама «Крутого отбеливающего средства» — я.

И я реву. Не скажу, что постоянно, но всегда, когда мой организм выработает новую порцию слез. А у него это, кажется, получается неплохо, потому что я и забыла, когда из зеркала на меня смотрела прежняя Соня, с глазами, не похожими на выпуклые орбиты стрекозы.

Я пишу Денису.

Забыв про гордость, давным-давно пожалев о словах, которые тогда сказала ему, и которые успела миллион раз сжечь в своем воображении. Я пишу ему все, что происходит в моей жизни, хоть это почти ничего и больше похоже на заезженную пластинку.

Доброе утро, Денис. Надеюсь, у тебя будет хороший день.

Как твоя работа? Все хорошо?

Ты не отвечаешь, но я все равно буду с тобой разговаривать.

Спокойной ночи и приятных снов.

Изо дня в день, почти одно и тоже, но разными словами. С каждым днем со все меньшей надеждой на ответ. Наверное, упрямые взрослые мужчины не отвечают малолеткам, которые их предали, хоть обещали любить и беречь. И мой ребенок…

Денис не оставит его, не позволит выдать за ребенка без отца и тем более вписать в эту графу несуществующего мужчину. Просто теперь я понимаю, что быть матерью ребенка и быть любимой его отцом — это очень разные вещи. И вторым, увы, мне уже не стать.

— Соня, ну хватит сидеть в четырех стенах, — как всегда без предупреждения заявляет мать, заходя в комнату и двумя резкими движениями расшторивая окна.

Яркий солнечный свет заставляет меня натянуть одеяло на голову, но мать отбирает мою последнюю защитную скорлупку и практически силой ставит на ноги.

— Тебе нужно привести себя в порядок.

— Я выгляжу очень плохо? — На самом деле меня почти не интересует ответ, потому что он очевиден. Как может выглядеть человек, который ведет унылый образ жизни?

— Достаточно ужасно, чтобы меня разочаровать, — не щадит она и всучивает мне в руки ворох одежды. — Сейчас мы поедем в салон и проведем там не меньше шести часов, потом сходим на шопинг, а потом посмотрим какую-то глупую мелодраму.

— Лучше ужастик про зомби, — предлагаю я. Фильм, где в конце все переженятся, вряд ли доставит мне удовольствие.

— Вечно ты со своими шуточками, — ворчит мама, но все-таки улыбается краем губ.

Я принимаю душ, привожу в порядок волосы и даже одеваюсь без слез и истерик.

Веду себя и правда, как маленькая, но никто не учил меня спасаться от одиночества правильными способами.

И я даже почти успеваю выйти из комнаты, но в последний момент взгляд падает на аккуратно развешенный на спинке стула пиджак Дениса. У меня так и не поднялась рука дотронуться до него. Как будто неодушевленный предмет мог вдруг заговорить и обвинить меня в том, что я не имею права даже прикасаться к вещам человека, чьи надежды разбила.

Но, наверное, ничего не произойдет, если я просто прижмусь носом к воротнику.

Просто вспомню запах человека, по которому так глупо и безответно тоскует мое сердце.

Ткань пахнет Денисом так сильно, будто он снял его секунду назад. Будто только что был здесь: ходил по этому полу, трогал мои вещи, а потом ему стало жарко, и он просто сбросил ненужный предмет одежды.

И меня снова подкашивает.

Как-то на корню рубит, словно травинку: одним резким беспощадным движением. Я сгребаю пиджак в охапку, скручиваюсь вокруг него, как будто это единственная стабильная величина в моем маленьком трясущемся и рассыпающемся в хлам мире.

— Ты дурак! — Кому я это кричу? Темно-серой итальянской шерсти? — Ты мог меня простить! Ты же взрослый! Умный! Ты… ты!..

— … ну, заканчивай.

Я рассеянно хлопаю глазами, потому что на минуту верю, что пиджак мне ответил. А раз такого быть не может, то я просто сошла с ума от горя и тоски. Но… я не сошла с ума, потому что моя мать тоже вдруг начинает разговаривать с этим голосом, таким до боли похожим на голос Дениса.

— Я не верю, что у вас что-то получится, Денис, и делаю это не потому, что мы с мужем готовы принять ваши с Соней отношения. Я делаю это ради любви к своему ребенку. Которая слишком сильно страдает по человеку, явно этого не заслуживающему.

— Что? — Я громко шмыгаю носом, поднимаю голову и болезненно сильно тру глаза кулаками. — Денис?

— Нет, блин, почтальон Печкин, — огрызается он и как-то очень скупо, но бережно, вдруг берет меня на руки. — Сто пятьдесят четыре.

— Что? — снова повторяю я, но тут же обнимаю его за шею. Неважно, что это за число и зачем он его назвал. — Я к тебе прицепилась намертво, Ван дер Мейер.

— Столько сообщений ты мне прислала.

— Ты прочел?

— Раз сто.

— И ни на одно не ответил! — Я не знаю, плачу или смеюсь, когда бросаю этот укор. — Ты бессердечный человек.

— А ты глупая малолетка.

— Но ты меня любишь?

Денис был бы не Денисом, если бы ответил утвердительно.

— Нужно к врачу, Одуван. Мой ребенок не должен страдать из-за твоей головы, в которой слишком много надуманной херни.

— К какому врачу? — не понимаю я.

И вдруг думаю, что Денис мог раздумать связываться со мной. Что он увидел, какая я ненадежная плакса, и что взрослому мужчине действительно нечего делать с девчонкой, которая ломается от первых же дружностей. Что на самом деле реальность не такая красивая, как в книгах, и ровесники всегда ближе друг другу, чем люди с разницей в десять и больше лет. Тем более, если один в паре и правда не очень умная сопливая девчонка.

— Денис, я не буду делать аборт. — Я выкручиваюсь из его рук, и чтобы не трястись от страха и паники, обхватываю себя за плечи. И на всякий случай отхожу подальше, в другой конец комнаты. — Я понимаю, что вела себя глупо и что не заслуживаю второй шанс, и не собираюсь его выпрашивать, потому что… Потому что действительно предала тебя. — Слова раскорячиваются в горле как железный крюк-кошка, но я все равно должна закончить. Даже если моя речь чуть не впервые в жизни будет не продуманной наперед. — Я помню, что ты не собирался становиться отцом. И ценю, что хотел попытаться ради меня. В том, что у нас ничего не получилось, виновата я. Да, только я.

Зачем делаю паузу и жду хоть какой-то реакции в ответ? Денис просто стоит на том же месте, только медленно, как будто ему лень меня слушать, засовывает руки в карманы брюк. И когда я невольно тяну время, потому что снова засматриваюсь на него, вдруг бросает взгляд на часы и почти раздраженно вздыхает.

— Одуван, если ты пока не придумала покаянную отповедь, то давай-ка сначала в больничку?

Ну да, это же Ван дер Мейер в полный рост, во всей своей красоте, во всем своем дурном характере: несгибаемый и непробиваемый. Я тут перед ним душу наизнанку выворачиваю, а он переживает, что потратит лишнее время на бесполезную теперь уже женщину.

— Я никуда не поеду. — Сажусь на кровать и подтягиваю ноги. — У меня к тебе нет никаких претензий. У нас с ребенком.

— У ребенка нет претензий насчет ребенка, я правильно понял? — Он даже не скрывает иронию.

— Думай, что хочешь. Скажи, где и что мне подписать, что я не имею материальных и иных претензий, и будем считать, что я осталась в твоей жизни мимолетным раздражающим фактором.

— Ага, блядь, изжогой.

Я не успеваю понять, о какой изжоге речь, когда Денис за руку одним движением снова возвращает меня в вертикальное положение, набрасывает на плечи куртку и присаживается на одно колено, чтобы зашнуровать мои ботинки. Если бы все это он делал из заботы и любви, я бы уже визжала от счастья и залила пол сиропными слезами, но он просто хочет сделать свою жизнь проще и безопаснее.

— Все, пошли.

Мне кажется, что ему и за руку меня брать не особо хочется, во всяком случае, он делает это крайне вяло, а не твердо, как раньше, когда превращался в неандертальца, стоило мне оказаться рядом. И мама, почему-то, не пытается нас задержать. Только удрученно вздыхает, когда Денис вдруг задерживается около порога и как бы речь идет о какой-то фигне, бросает:

— Не обещаю, что верну ее.

Что?

Я пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, почему это меня не вернут к родителям, но Денис не оставляет шансов: как маленькую усаживает на заднее сиденье внедорожника, поправляет шарф, который сам же и повязал вокруг моей шеи и, нахмурившись, говорит:

— С какого перепугу ты решила, что я собираюсь отвезти тебя на аборт? Что же все время происходит в твоей голове, Одуван? Облака и белогривые лошадки? Вечный вулкан из попкорна? Взболтанная «пепси»?

— А зачем ты меня в больницу везешь? — Я понимаю, что шмыгаю носом как классическая соплячка из американской мелодрамы, но это происходит почти без моего участия.

— Потому что твоя мать позвонила мне час назад и сказала, что мой Одуван сохнет и чахнет. Я, по-твоему, до такой степени дерьмо, что не буду беспокоиться о своем ребенке?

Нормальная девушка радовалась бы, а меня снова выносит куда-то в открытое Море отчаяния. То есть, он посчитал, сколько сообщений я ему отправила, прочитал их сто раз, но приехать решил только после того, как на меня нажаловалась собственная мать?

— Соня, будешь если ты сейчас заплачешь, я до конца жизни буду считать тебя маленькой и сопливой, — предупреждает Денис.

— Да пожалуйста! — со злостью огрызаюсь я. — Маленькая, сопливая, глупая, бестолковая, ненадежная, неопытная, хуже всех на свете. И еще предательница!

— Плаксу забыла. — Ван дер Мейер даже не скрывает издевку.

— Прости, и еще плакса! — выкрикиваю я.

Кровь приливает к щекам и ноги внезапно перестают дрожать, и в голове уже нет сумбура. Ладно, аборт он не хочет, но ребенка забрать у него не получится. Вот соберу вещи и уеду заграницу, и буду там жить в счастливом одиночестве, без мужчин вообще.

— И мать моего сына, — продолжает дополнять Денис, но на этот раз я нарочно отворачиваюсь и делаю вид, что мой список уже закрыт, и поезд ушел. — Эй, Одуван?

Я отворачиваюсь еще больше, до неприятного хруста в шее, но вздрагиваю, как ошпаренная, когда что-то падает мне на колени и тут же теряется в длинных кистях шарфа.

— И моя будущая жена, — так же небрежно говорит Денис, и на этот раз именно он — хотя, как обычно — закрывает тему. А вместе с ней и длинный список моих «грешков».

Это маленькая коробочка. Я беру ее двумя руками и так крепко сжимаю, что болят пальцы. Как будто Денис может передумать и отобрать ее обратно, вспомнив, что я вела себя из рук вон плохо.

— Что там? — спрашиваю я, уже боясь и думать о том, от чего приятно щекочет в ноздрях.

— Посмотри, — ворчит Ван дер Мейер и захлопывает дверцу машины.

Я чувствую себя совсем маленькой и глупой, когда осторожно приоткрываю коробочку, как будто внутри может быть какое-то ядовитое насекомое. Пока Денис ведет машину, борюсь с желанием вскрыть подарок сразу, растягиваю удовольствие, потому что этот мужчина еще и поглядывает на меня в зеркало заднего вида. И взгляд у него такой, что хоть застрелись — а не давай повода для очередного укора возрастом и умом.

Ладно, видимо, придется открывать подарок сразу и одним махом.

На простой красной подушке — кольцо из белого золота с симпатичным прозрачным камнем. Ничего вычурного и громкого, ничего сверх дорогого, как в фильмах о большой любви. Это простое кольцо и простой бриллиант, который не видно за тысячу километров. Но я, глотая слезы, сжимаю сокровище в руке, словно только что получила ключ от сердца этого несносного грубого мужчины.

— Мне еще никто не предлагал руку и сердце таким не романтичным образом, — шмыгаю носом.

— Я и не предлагал, — фыркает Денис. — Ты мать моего ребенка, ты должна быть моей женой, раз уж я теперь свободный и почти отмывшийся от грехов прошлого. Правда, — он иронично выгибает губы, — беднее на пару миллионов.

Вот так просто, в паре предложений, я понимаю две самых главных вещи: он развелся и это стоило ему не только нервов, но и денег. Но ему, кажется, вообще все равно.

— Если развод нанес непоправимый вред благосостоянию нашей будущей семьи, то я пойду работать, — говорю первое, что приходит в голову, и на этот раз Денис все-таки смеется.

Громко, от души, запрокидывая голову на спинку сиденья, и даже пару раз хлопает ладонями по рулю.

— Рад, что ты не потеряла тягу творить всякую херню, выдавая ее за взрослые поступки, Одуван, но эту потеряю наша семья точно как-нибудь переживет.

Я потихоньку надеваю кольцо на безымянный палец и отводу руку, чтобы полюбоваться игрой света в острых гранях.

Еще один минус быть влюбленной в плохого парня: скорее всего, это и был тот самый максимум романтики, на который он был способен. Только… мне все равно.

Разве что немного щиплет глаза.

От счастья.