Глава 1

— Позвольте ваши шубы, — склонились слуги перед невысоким мужчиной и двумя высокими сухощавыми женщинами, которые с мороза вошли в теплый, даже можно сказать душный холл большого дома и незаметно осматривались.

Сегодня ежегодный прием-бал, который по традиции проводился за две недели до наступления Нового года, проходил не в большом зале дома дворянского собрания, а в доме самого городского головы, и по этому поводу сегодня здесь собралось вдвое больше народу, чем обычно. Уже в холле начинал толпится народ, который старался быстрее снять с себя верхнюю одежду и пройти в зал, где их ждали развлечения, музыка, буфет, слуги с напитками и свежие сплетни. На таких балах счастливые родители впервые представляли обществу своих дочерей, заключались деловые и брачные сделки, заводились новые знакомства, рождались новые сплетни, возникали новые скандалы, о которых потом долго судачили по всему уезду, доходящие до губернского города.

— Святые угодники! Сколько сегодня народу! — воскликнула высокая сухощавая женщина в возрасте, поворачиваясь к слуге, чтобы тот помог снять с нее шубку.

— Да, госпожа, сегодня очень много народу, — склонился старший слуга в поклоне, принимая ее одежду. — Господин Орловский уже открыл бал.

Женщина кивнула головой, повернулась к сопровождающему ее мужчине.

— Вот видишь, Пашенька, мы опоздали, — с укором, но тихо, чтобы их не услышали другие гости, проговорила она. — Как не хорошо получилось. Мы должны были выехать раньше. Как же будет неловко представлять господину Орловскому и обществу нашу дочь, когда уже начались танцы.

Она стала придирчиво осматривать наряд свой дочери, которая уже успела снять шубку и поправляла аккуратную прическу. Девушка ростом пошла в мать — такая же высокая и сухощавая, но добродушным лицом, пухлыми щечками, на которых горел румянец, зелеными и немного раскосыми, как у кошки глазами, немного курносым носиком и губками, которые всегда чуть улыбались, пошла в своего батюшку, который сейчас стоял перед своей женой и смотрел извиняющимся взглядом. Невысокий пухленький мужчина, на целую ладонь ниже своей жены, с остатками седых волос на голове, которые он постарался зачесать в какую-нибудь прическу и очень добрыми глазами, смотрел на женщин. Любовь и нежность светилась в его глазах, когда он смотрел на свою жену и дочь.

— Ну извини меня, Машенька. Я же не мог знать, что сломается колесо у нашей кареты.

— Матушка, не переживай, — поддержала отца девушка. — Мы же все равно доехали. И я не слишком переживаю, что не приехали рано. Я не хотела бы, чтобы все таращились на меня.

— Дашенька, что за выражения! — возмутилась матушка и покачала головой, продолжая осматривать дочь со всех сторон и поправляя какие-то складки на ее юбке. — Тебя все должны увидеть, ты же сама все знаешь. Да и переживаю я, слишком у меня тревожно на душе. И колесо сломалось не к добру. Доченька, Дашенька, прошу, держись рядом с нами, постарайся не потеряться в толпе. А если это случится, просто подойти к двери зала, здесь мы встретимся.

Девушка только кивнула головой и улыбнулась. Вечно волнующуюся за нее мать было не переубедить, легче было сделать вид, что она соглашается с ее словами.

— Ну что, готовы? — спросила Мария Васильевна Карецкая. Получив кивок от мужа и улыбку от дочери, выдохнула, быстро сделала защитный крест перед грудью. — Ну тогда пошли.

И она взяла мужа под руку. Дарья взяла отца под другую руку, и они направились в зал. Народ, что толпился в приемном холле и длинном коридоре, уже успел пройти в зал, поэтому они без помех дошли до дверей залы, из-за которой слышался гул праздника. Стоящие перед дверью слуги поклонились, открыли ее, пропуская их внутрь.

— Павел Иванович Карецкий с супругой Марией Васильевной и дочерью, — огласил их появление распорядитель бала, но его голос потонул в музыке, шарканье ног и гуле голосов множественных гостей, которым уже было все равно на вновь прибывших.

Мария Васильевна сморщила носик, явно не довольная тем, что их не заметили.

— Идем, — тихо проговорила она, поднимая выше подбородок.

Она — жена одного из самых богатых людей уездного города Энска, промышленника и миллионщика Карецкого Павла Ивановича, никогда ни перед кем не покажет своей слабости. Они сами виноваты, что опоздали к началу бала, теперь придется пробираться сквозь плотную толпу гостей.

Они двинулись к дальней от входа части зала, где находился пьедестал, на котором возвышался то ли трон, то ли шикарное кресло городского головы, и возле которого, как всегда, толпились все знатные и почетные жители города, демонстрируя свою приближенность к сильным и властным мира сего. В зале висело тяжелое удушье. Несмотря на открытые окна, которые запускали в зал холодный декабрьский воздух, множественные свечи сжигали кислород без жалости. Запах растопленного воска, пудры, духов, потных тел, ваксы для обуви, вина смешивался и прилипал к телам тяжелым покрывалом. Мария Васильевна стала усиленно махать веером, чтобы хоть чуть разогнать этот «аромат» праздника. Дарья в очередной раз отругала себя мысленно, что забыла дома свой веер, когда впопыхах собиралась на этот злополучный бал. Когда матушка, которая верила во всяческие приметы, уже сидя в карете, заметила его отсутствие, даже хотела вернуться домой, но Даша отговорила ее. Однако им все равно пришлось задержаться, так как на половине пути у кареты сломалась втулка колеса. Только каким-то чудом карета не опрокинулась на бок. Пришлось ждать, когда возница при помощи сопровождающего их слуги починят карету.

— Ой, не к добру все это, — Мария Васильевна ходила вокруг кареты, щелкая от волнения костяшками своих пальчиков. — И мы опоздаем к началу. А как же Дашенька?

— Успокойся, душечка, — Павел Иванович пытался успокоить жену, — ты же знаешь, тебе волноваться нельзя, тебе врачи запретили волноваться. И ты же знаешь, что для нас не так важен этот бал.

— Как это не важен? — Мария Васильевна вспыхнула возмущением. — Мы должны представить нашу дочь обществу. И так она пропустила целых два года! А это уже моветон, что будут говорить о ней? Что наша Дашенька стара, чтобы быть невестой?

— Матушка, успокойся, — девушка тоже пыталась успокоить женщину. — Ты же знаешь, я не спешу выходить замуж, мне это не интересно. Я хочу помогать папеньке в его делах.

— Да что ты такое говоришь! — Мария Васильевна всплеснула руками и возмутилась еще больше. — Я и так сгорала от стыда все последние два года, когда меня спрашивали, когда мы представим свою дочь обществу.

— Матушка, прошу, успокойся, — Дарья постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно и умиротворяюще. Ее матери нельзя было волноваться из-за больного сердца, поэтому они с отцом старались всячески оградить ее от любых переживаний. — В нашем городе нет того, кого бы я хотела видеть своим женихом. Ты же сама знаешь всех холостых молодых людей, никто из них не сможет помочь нам с батюшкой в ведении нашего дела. И торопиться найти кого-нибудь, лишь бы назвать женихом я не хотела бы. Я выйду замуж только за того, кто докажет, что сможет стать достойным нам, нашему делу, — она немного сбилась, покраснела, — и кого я полюблю.

— Доченька, неужели тебе никто не нравится? — спросила какая-то внезапно расстроенная Мария Васильевна.

— Нет, матушка, — она покачала головой. — Прошу, не сердись. Но я не хочу связывать свою жизнь с нелюбимым.

— Ах, Дашенька, ты вся в меня, — смахнула с ресниц слезу матушку. — Я тоже долго искала того, кто тронет мое сердце. Надо мной все шутили — «старая невеста», но я не слушала никого. И была права, — она перевела влюбленный взгляд на своего мужа и тепло улыбнулась, протянула ему руку. Мужчина тут же осторожно взял ее ладошку, обтянутую самым дорогим тончайшим изысканным кружевом перчатки, и улыбнулся, — я встретила твоего отца. И я ни минуты не пожалела, что выбрала его.

— Машенька, душа моя, — тихо проговорил мужчина и на его пухлых щеках вспыхнул какой-то мальчишеский румянец. Он поднес к губам руку своей жены и с восторгом поцеловал ее.

* * *

Пусть со стороны родители казались смешной парой — он низенький пухленький, она высокая и сухощавая, но Дарья знала, что ее родители души не чают друг в друге. Они вместе вот уже тридцать лет, но до сих пор смотрят друг на друга с таким трепетом и нежностью, что невольно вызывают улыбки. Дарья — поздний ребенок. Врачи разводили руками, успокаивали Марию, говорили, что обязательно у них все получится. И когда через двенадцать лет брака она наконец услышала от доктора такие долгожданные слова — «Вы беременны», просто плакала от счастья. Павел окружил жену такой заботой, словно она была самой драгоценной вещью на всей Земле.

Несмотря на свой, казалось, смешной и неказистый вид, слишком добродушное лицо, Павел Иванович был довольно крепким промышленником. После смерти отца ему досталось две строительные артели и разрушенный завод, где когда-то делали кирпичи. Он сделал все, чтобы восстановить его, нанял еще строительных людей, организовал еще три артели. Потом выкупил на окраине города старый заброшенный завод, где организовал производство сельхозорудий. Он своим именем отвечал за качество, поэтому совсем скоро о Карецком заговорили в уезде, а потом в губернии. К нему стали поступать большие заказы. Он не старался обогатиться, он создавал капитал для своей семьи и будущих детей. Вот уже последние пять лет он входит в двадцатку самых богатых людей уезда.

Когда родилась дочь, он радовался, хотя очень хотел наследника, которому сможет передать свое дело. Но врачи запретили его любимой Машеньке больше рожать. Павел ни словом, ни делом не упрекал жену, а с любовью воспитывал свою дочь. Именно в ней он видел свое продолжение.

Даша росла спокойной, умной девочкой. Ее не прельщали детские праздники, куда ее несколько раз водила матушка. Там ей было скучно. Вместо игры с куклами она любила складывать кубики с буквами и цифрами. Когда ей исполнилось пять лет, Павел Иванович стал обучать ее чтению и счету. Даша влюбилась в цифры, ей казалось это какой-то тайной, когда получалось решать задачи, которые задавал строгий учитель, которого нанял для нее батюшка. Она не любила выезжать на все эти променады в общественный парк, не любила толпы разодетых людей, которые говорили о каких-то совершенно бессмысленных вещах.

Когда ей исполнилось тринадцать, их семью пригласили в гости на день рождения дочери главного судебного стряпчего, которой исполнилось пятнадцать лет. Маленькая Даша так и не смогла найти на этом празднике себе друзей. Она не понимала, как можно так долго говорить о каких-то нарядах, лентах, туфельках, прическах, прогулках, балах. Поэтому почти весь праздник она провела рядом с родителями, читая прихваченную с собой маленькую книжечку о развитии сталелитейной промышленности в мире. Больше на подобные праздники она не ходила.

Когда до ее шестнадцатилетия оставалось два месяца, Даша узнала об открытии в столице женских курсов, где будут обучать такой ей любимой экономике. Она упросила отца отправить ее на эти курсы. Матушка была категорически против — девочке придется уехать на целых два года из родительского дома в саму столицу* (прим. — автор не претендует на историческую достоверность подобных курсов. Здесь и далее — все вымысел). Но матушку убедил отец, который давно понял, что лучшего продолжателя своего дела он никогда не найдет. Дочь обладала еще большой деловой хваткой, чем он, острым умом, умела просчитывать варианты возможного развития и видела перспективы вложений в очередное дело. Отец не нарадовался — его дочь еще так молода, а уже умна, умнее многих мужчин. Именно она последнее время подсказывала ему идеи по развитию их дела. Именно она предложила отцу выкупить у разорившегося промышленника прядильную фабрику, а также участок земли за рекой, где был огромный луг с сочной травой, чтобы разводить коз особой породы, чтобы их шерсть стала сырьем для их фабрики. А еще Даша хотела построить небольшую ферму, чтобы продавать козье молоко или делать из него сыр. По ее просьбе отец выписывал множество журналов, в том числе из-за границы, где печатали новости о всех достижениях науки и сельского хозяйства. Зная несколько языков, она внимательно читала их в оригинале, и что-то писала в своем рабочем дневнике, долго что-то обдумывала, а потом приходила к отцу с конкретным предложением и полным расчетом. А еще она предлагала отцу организовать большие транспортные перевозки по всей империи, построить большой мост через реку, чтобы сократить объездной путь. Ее талант требовал огранки, как дорогой бриллиант. Именно поэтому отец согласился отпустить дочь на эти курсы. «Но мы же тогда не представим ее обществу?» — плакала матушка. «Машенька, скажи, тебе важно, чтобы она нашла какого-то молодого повесу, который быстро растранжирит все ее приданое или чтобы наша дочь сама могла управляться со всеми делами? Мы же с тобой не вечные», — тихо уговаривал ее Павел Иванович. И матушка отпустила свою любимую Дашеньку в эту далекую столицу, откуда она вернулась за неделю до этого приема в доме городского головы.

* * *

— Ладно, нам надо подойти к господину Орловскому, — дрогнувшим голосом сказала Мария Васильевна, снова вздернула подбородок вверх и направилась к городскому голове рядом со своим мужем.

Они подошли к подиуму, на котором в своем любимом шикарном кресте сидел городской голова. Он поднялся, когда чета Карецких наконец-то смогла пробиться к нему, улыбнулся, отвесил изысканный поклон Марии Васильевне, поцеловал ее ручку, потом повернулся к Дарье.

— Позвольте представить — наша дочь Дарья Павловна Карецкая, — торжественно произнес отец. — Недавно вернулась из столицы, где обучалась на женских курсах.

— Поздравляю Вас, Павел Иванович, ваша дочь прекрасна. Она украсит собою наше общество.

Орловский взял ее ручку и поцеловал. Дарья зарделась и вцепилась в руку матушки, которая стояла рядом. Мать легко сжала ее пальцы в подбадривающем жесте.

— Чем будет заниматься столь прелестное создание? — спросил Орловский.

— Она мой деловой партнер, — снова в голосе мужчины послышались нотки гордости.

Орловский удивленно приподнял бровь, внимательнее вглядываясь в Дарью.

— Мы будет только рады этому, — улыбнулся городской голова. — Прошу, веселитесь. Мы специально сегодня здесь собрались.

Своими словами он дал понять, что аудиенция закончена и семья Карецких может быть свободна. Даша незаметно выдохнула и сделала шаг назад, легко поклонилась, как учила ее матушка, потом еще отошла от подиума на несколько шагов. Орловский поднялся к своему креслу и потерял всяческий интерес к происходящему. Еще одна девица, которую родители вывели в свет чтобы подыскать ей жениха, хотя очень странная, не старалась кокетничать и строить глазки.