12

Эту ночь, как и несколько последовавших за ней, Демьян провёл в гостевой спальне. Сказать, что разговаривали мы мало — значило не сказать ничего. Я вообще практически его не видела. Уходил он зачастую ещё до того, как я просыпалась, возвращался поздно. Всего один раз я застала его в коридоре, но единственное, чем он удостоил меня — пожелание хорошего дня.

— Мам, а дядя Демьян опять не будет с нами ужинать? — спросила Соня, когда я позвала её к столу. — Когда он придёт?

Выставив две тарелки, я принялась раскладывать только что приготовленные котлетки из курицы. Что ответить дочери, я не знала. Действительно, когда? Если поначалу я списывала всё на работу, теперь мне стало казаться, что дело не только в этом. Вот только если он намеренно избегает меня… С какой стати ему делать это? Чтобы не провоцировать ссоры? Ерунда какая-то…

— Не знаю, Сонь, — ответила я, вернув на плиту сковородку.

Ужин я всегда готовила на троих. И делала это вовсе не по привычке, хотя легко могла списать всё на это. Но нет. Ждала ли я Демьяна? Тоже нет. И всё же… Каждое утро, выходя на кухню, я находила в раковине грязную посуду, а на столе, возле своей чашки маленькую плитку горького бельгийского шоколада или небольшую коробочку с безе. Немой диалог, слова в котором каждый мог додумать сам.

Шумно вздохнув, дочь принялась за еду. Несмотря на то, что перед ужином мы прогулялись, выглядела она немного грустной. Вернее, не грустной — расстроенной.

— Детка, — позвала я её, до конца не уверенная, что стоит спрашивать, в чём дело.

Соня тут же подняла взгляд. После прогулки на свежем воздухе аппетит у неё был хорошим, на щёчках виднелся румянец, и я не смогла удержаться от лёгкой улыбки.

— А когда у дяди Демьяна выходной? — спросила она прежде, чем это успела сделать я.

— Не знаю, — ответила снова. Шумно выдохнула и поджала губы, а потом, переборов себя, всё-таки сказала: — Но я спрошу. Да? Спросить?

— Да, — тут же ответила она и оживилась. — А то дядя Демьян, наверное, никогда не ел такой вкусный ужин. У него ведь раньше тебя не было, — добавила она с детской горячностью.

— Не было, — эхом откликнулась я, глядя на неё.

Дочь снова принялась за еду, а я так и сидела, смотря на неё. Не было… Но был кто-то до меня. Ведь он мог получить любую. Мог, да и сейчас может. Мысль эта отдалась внутри тяжёлым, неприятным чувством.

Кто я для него? Но стоило мне подумать об этом, в памяти воскресло наше первое утро. То самое, когда я первый раз осталась на ночь в его доме, в его постели. И его слова… Слова о том, что он не приводит в свой дом чужих. Так если я не чужая… Тогда какая? Кто? Прихоть? Или нечто большее? Но только что? Кто?

— Отпусти! — закричала я, но голос поглотила темнота. — Отпусти!

Искажённое холодной яростью лицо Эдуарда, запах…

Тяжело дыша, я застонала и заставила себя сделать глубокий вдох. Голова ныла, лицо было мокрым от слёз. Кошмар… Всего лишь очередной кошмар. Запах крови. Тёплая, липкая: я чувствовала её на ладонях, между пальцев. Удушающий запах заполнил всю комнату, пробрался в лёгкие, не давая сделать вдох. Кожа покрылась мурашками, внутренности скрутило. Не помня себя я, едва не упав, спустилась с постели. Пол шатался, темнота плыла вокруг. Наспех нащупав выключатель, я ударила по нему и бросилась в ванную.

— Давай… — всхлипнула, включая горячую воду. Сунула под струю руки и, намылив, принялась тереть.

Из груди рвались рыдания, слёзы катились по лицу. Брызги воды попали на пижаму, тёплая ткань прилипла к телу, словно она тоже… тоже…

— Боже! — я всё-таки зарыдала в голос. Сняла кофту и бросила на пол. Снова сунула ладони под струю.

— Дарина… — услышала я и, обернувшись, увидела на пороге комнаты Демьяна. Волосы его были в лёгком беспорядке, на скулах темнела щетина. — Что ты…

Подойдя, он твёрдо взял меня за руку. Мельком посмотрел на раскрасневшиеся от горячей воды кисти, в лицо.

— Кровь… — дрожащим голосом истерично выдавила я сквозь глухие рыдания. — Эта кровь… она… Не оттирается…

— Спокойно, — он резко выключил воду.

Внезапно я оказалась прижатой к его груди. Сделала шумный вдох, вбирая в себя его запах — другой. Совсем другой, не тот сладкий, удушающий, что чувствовала до этого. Свежий.

— Кровь… — судорожно зашептала, чувствуя губами его кожу, его ладони на своей голой спине. — Я не могу отмыть её. Она… Её нет, но я не могу её отмыть, понимаешь? Она… она липкая и…

Дальше говорить я не могла. Плечи мои задрожали, и я, безвольная, прильнула к Демьяну, понимая, что не должна делать этого, но и не находя в себе сил отстраниться.

Ничего не сказав, он, прижимая меня к себе, вывел из ванной. Верхний свет померк, на смену ему пришёл приглушённый, исходящий от висящего над постелью светильника.

— Часто тебе снятся кошмары? — спросил Демьян, помогая мне усесться на кровать.

Я мотнула головой, потом кивнула. Посмотрела на свои руки и спрятала их меж коленей.

— Мы с этим разберёмся, — глухо сказал он и, накинув мне на плечи одеяло, присел рядом.

Я вдруг поняла, что на нём нет ничего, кроме боксёров, а сама я сижу лишь в одних пижамных штанах. Собрала уголки одеяла на груди и устало вздохнула.

— Я никогда не смогу забыть этот запах… — сказала тихо. — Мне кажется… мне кажется он въелся в меня.

— Ничего, — обнял меня, и я снова ткнулась ему в плечо. Вдохнула. Темнота отступала — та, что была внутри, та, что почти поглотила меня.

С минуту мы так и просидели в тишине.

— Я останусь с тобой, — не вопрос — утверждение, спорить с которым я была не в состоянии. Хотелось ли мне, чтобы он ушёл? Об этом я себя даже не спрашивала, потому что… Потому что знала — нет. По крайней мере, не этой ночью.

Отвечать ему я не стала. Легла на бок и тут же почувствовала его позади себя. Положив ладонь мне на живот, Демьян прижал меня к себе спиной.

— Тебе стоило с самого начала рассказать мне про свои кошмары, — сказал он тихо.

Я почувствовала, как поднялась и опустилась его грудь. И ещё… почувствовала себя путником, укрывшимся от непогоды у подножья надёжной отвесной скалы.

— Никогда ничего от меня не скрывай, — бархатный голос над ухом. — Ты мне не чужая, Дарина.

— Не чужая? — с горечью переспросила я и, поёрзав, развернулась в его руках. Сквозь мрак посмотрела в его лицо. — Ты так говоришь, как будто всё это… — качнула головой. — Демьян…

Голос мой звучал надломлено. В бледном свете ночника черты лица лежащего рядом мужчины казались непривычными, глаза темнели провалами, скулы были чётко очерчены.

— Спокойной ночи, — после затянувшегося молчания сказал он и выключил свет, погружая комнату в полнейшую темноту.

— Доброе утро, — после сна голос мой звучал тихо.

За окном было ещё совсем темно. Ни намёка на рассвет. Демьян, уже одетый, как обычно безупречный, держал в руках пустую чашку. До конца не проснувшаяся, я прошла на кухню.

— Подожди немного, я приготовлю завтрак, — сказала, только мельком посмотрев на него.

Как он встал, я не слышала. Не слышала я, и как, он вышел из комнаты. Только на коже, в тех местах, где он касался меня, будто бы осталось тепло, а подушка хранила его запах. Не до конца отдавая себе отчёт в том, что творю, я ткнулась в неё носом и сделала глубокий вдох. Эта ночь… Я и не думала, что витающее между нами напряжение, наше отчуждение, так сильно изматывают меня. Поняла это только засыпала и теперь убедилась ещё сильнее.

— Зачем встала? — спросил он немного резковато.

— Понятия не имею, — отозвалась я, уже наливая в кастрюльку молоко, чтобы наскоро сварить кашу. Почувствовала на себе взгляд Терентьева и, отставив бутылку, включила плиту. Только потом посмотрела на Демьяна. — У тебя что-то случилось? — спросила прямо.

Не знаю, с чего я это взяла. Но сейчас, глядя на него, поняла — эти уходы ни свет, ни заря, возвращения за полночь… Всё это не просто так. И даже если причиной тому я — это лишь отчасти.

— С чего ты взяла? — внимательно смотря на меня, спросил он, сильнее убеждая меня в моей правоте. Поставил чашку рядом с кофемашиной и снова посмотрел на меня.

Отвечать я не спешила. Вглядывалась в его лицо, пытаясь прочитать ответ во взгляде так же, как порой это делал он сам. Вот только в отличие от него, мне это не удалось. Только подсознательное, интуитивное понимание — не всё так просто, усилилось в несколько раз.

— Разве нет причин? — подошла на шаг, подняла голову. — Тебя почти не бывает дома, Демьян. И не говори, что единственная причина — запуск новой линии. Не поверю, — ещё шаг.

Он едва заметно прищурился. Тёмные тени, пролёгшие под его глазами, выдавали усталость, губы вытянулись в тонкую линию.

Кончики пальцев закололо от желания провести по его бровям, по колючим скулам. В полнейшей тишине я ждала ответа. Молчание затягивалось. Капля, ударившаяся о воду, оставшуюся в стоящей на дне раковине тарелке, стала единственным звуком, разбавившим его.

— Твой бывший муж говорил что-нибудь о работе? — вместо того, чтобы что-то объяснить, спросил Демьян. — Что-нибудь, что касалось бы дел компании?

Не вполне понимая, о чём он, я отрицательно качнула головой. Что он мог мне говорить? Да и зачем?

— Эдуард никогда не разговаривал со мной о работе, — слегка растерявшись, ответила я и задумалась. Демьян всё же включил кофемашину, и та, загудев, наполнила кухню звуками нового дня. — Хотя… — сердце моё неожиданно забилось чаще. То, что до сих пор казалось не важным, не нужным, пока ещё нечёткими воспоминаниями начало вырисовываться в памяти.

— Что? — Демьян резко обернулся ко мне.

— Он… — неуверенно заговорила я, пытаясь вспомнить. — Он говорил что-то… Что скоро… Господи… — из груди вырвался выдох. — Он говорил, что ты скоро всё потеряешь.

— Сукин сын, — сквозь зубы процедил он и добавил ещё несколько крепких слов.

Я так и стояла возле плиты, не понимая, как я могла забыть об этом. Холодный взгляд Эдуарда, ненависть, презрение, сквозящие в его голосе…

— Демьян, — неуверенно позвала я, и он опять посмотрел на меня. — Он разговаривал по телефону. Кажется… кажется с каким-то Петром или… — потёрла занывший от напряжения висок. — Нет… Павел. Того, с кем он разговаривал… — подняла взгляд. — Его звали Павел.

Демьян не сводил с меня взгляда. Как будто впервые за долгое время увидел во мне что-то такое… То, чего не замечал уже давно.

— И ещё… — сердце забилось ещё чаще. — Телефон Эдуарда… Я оставила его на балконе. В коробке со старыми вещами.

Собственные слова казались ерундой, потому что объяснения им не было. Зачем я сделала это? В тот момент, когда Эдуард, мёртвый, с запёкшейся на виске кровью, лежал на полу возле постели, я… Я стояла у распахнутой двери балкона. Смотрела на светлеющее небо и сжимала в руках его телефон. А потом… Это было как в тумане: сим-карта, коробка, обжигающий разбитое лицо ветер…

Воспоминания нахлынули на меня, заполняя до сих пор не заметные мне самой белые пятна памяти. Один за другим всплывали кадры, картинка, становящаяся всё более чёткой, дополняла реальность. Услышав, как зашумело молоко в кастрюльке, я заставила себя сглотнуть и поняла, что последние несколько секунд едва дышала.

— Только я не знаю, нашли его или нет, — прошептала, едва шевеля губами. — Телефон. Может быть…

— Я с этим разберусь, — отрезал Демьян. Взгляда с меня он так и не сводил, как будто держал меня. — И с остальным тоже.

— Это очень серьёзно? — осторожно спросила я.

— Достаточно, — кофемашина затихла, и в образовавшейся тишине голос его прозвучал громче, чем казалось прежде, хотя на самом деле говорил Демьян довольно сдержанно. — Но я справлюсь. Значит Павел… — губы его на секунду искривила усмешка. — Не трудно было догадаться.

— Демьян… — безотчётно я подошла к нему и коснулась руки. Тут же затаила дыхание, почувствовав, как он перехватил мой локоть. Взглядом он буквально впился в моё лицо, дёрнул меня на себя и коснулся скулы. Разжал руку, но я так и осталась стоять, прижавшаяся к нему.

Шум молока становился всё громче, а я не могла заставить себя убрать ладонь с его живота. Мягко он взял меня за подбородок и, склонившись, оставил на губах едва ощутимый поцелуй. В голове зашумело, внутри всё как будто сжалось, отдалось трепетом.

— Спасибо, — отпустив меня, шепнул Демьян.

Я, опьянённая, наконец отступила от него. Губы мои шевельнулись, но сказать я ничего не смогла — поспешно взяла коробку с овсянкой.

— Завтрак… — ответила, стушевавшаяся, смятённая собственными чувствами, откликом того, что таилось внутри меня, того, что он разбудил во мне. — Ещё пять минут. — Насыпала хлопья в молоко и стала помешивать, прислушиваясь к шорохам позади себя. Шелест ножек стула о пол, негромкий удар донышка чашки…

Прикрыла глаза и незаметно выдохнула. Отставила коробку и облизала губы. Он — мой муж. Мужчина, заплативший моему бывшему, мужчина, пожелавший меня себе, мужчина… Мужчина, открывший мне мир чувственности, одним своим присутствием способный отогнать кошмары и страхи. Мужчина, видеть которого я не желала ещё несколько дней назад. А сейчас… снова облизнула губы и достала вторую чашку — уже для себя, чтобы выпить утренний кофе вместе с ним.

— Как красиво… — совершенно искренне сказала я, присев на низенький стул рядом с дочерью. Стоящий в её комнате деревянный столик был окружён четырьмя маленькими стульями, на спинке каждого из которых красовалось вырезанное сердечко. Я даже представить не могла, где Демьян взял его — точь-в-точь такой же, за каким обычно пили чай с мёдом герои её любимого мультика.

Штрих за штрихом на лежащем перед Сонькой листе появлялись лепестки цветов — всё, как я показывала ей, всё, как учила. Меня взяла странная оторопь. Непонятная, волнительная, она прокатилась внутри и, на мгновение сдавив горло, отступила. Соньке всего пять… Пять…

— Нет, — сокрушённо вздохнула она и, отложив на стол пастельный карандаш, подняла на меня взгляд. — Не получается. Не красиво.

— Почему не красиво, — я подвинулась ещё ближе. Взяла карандаш и подправила бутон. — Смотри. А так?

Сонька долго рассматривала цветок. По-взрослому, так, как будто это было очень важно для неё.

— Очень красиво, милая, — повторила я. — Давай повесим рисунок в рамку, когда ты закончишь?

— Нет, — решительно отозвалась она. — Это для дяди Демьяна.

— Для дяди Демьяна? — переспросила — при упоминании о Терентьеве я ощутила лёгкую досаду.

Утром, едва позавтракав, он ушёл, сказав, что снова будет поздно. Мрачный, он был погружен в собственные мысли. Поначалу я хотела сказать ему, что Соня постоянно ждёт его к ужину, что… Что? Вот именно, что? И вот теперь снова…

В ответ на мой вопрос дочь кивнула. Пододвинула пастель ближе ко мне и попросила:

— Помоги мне, мамочка. Надо, чтобы было красиво.

— И так очень красиво, — я всё-таки придвинула стул вплотную к её стулу.

Поначалу намеревавшаяся позвать её погулять, сейчас я понимала — закончить рисунок куда важнее. Тем более, что на улице огромными мокрыми хлопьями валил снег.

— Даже не знаю… — нанесла ещё несколько штрихов. — Совсем скоро у тебя будет получаться лучше, чем у меня. — Исправила кривоватый лепесточек и отдала карандаш дочери. — Значит, ты решила подарить рисунок дяде Демьяну?

— Он попросил меня, — Сонька снова принялась сосредоточенно вырисовывать цветы.

— Попросил?

— Да, — дочь отвлеклась и глянула на меня. — На день рождения.

— На день рождения? — снова переспросила я, застигнутая врасплох. И осторожно поинтересовалась: — Когда у него день рождения?

Во взгляде дочери отразилось что-то такое… Что-то, от чего я почувствовала себя идиоткой. Меж бровок Соньки появилась крохотная складочка.

— Завтра, — ответила она таким тоном, будто бы это было простой истиной. — Ты не приготовила подарок?

— Я… — дочь действительно застала меня врасплох. Судорожно я пыталась вспомнить, говорил ли мне когда-нибудь Демьян о том, когда родился. Кажется… Кажется он говорил, что в декабре. И…

— Мам! — позвала меня с Соня с нажимом.

— Ты забыла про подарок? — она уже не хмурилась. Плечом прижалась ко мне и прошептала громко: — Давай нарисуем вместе. Дяде Демьяну понравится. Обязательно-обязательно.