13

Не зная, что делать, я вернулась в спальню. Открыла шкаф и уставилась на собственное отражение. Синяки почти сошли — о случившемся напоминали только оставшиеся кое-где бледные следы. Да, в общем-то, не всё ли равно?

Закрыв дверцу, я попыталась отогнать ненужные мысли. День рождения Демьяна… Понятия не имея, откуда взялось это желание — сделать его хоть немного особенным, я действительно хотела, чтобы он почувствовал — мне не всё равно.

— Свет, — набрав подруге, осторожно начала я. — Мне… Мне помощь твоя нужна.

Подруга моментально встревожилась. За последнее время я вывалила на неё столько проблем, что она, так же, как и я, уже боялась говорить, что хуже быть уже не может. Как выяснилось, хуже может быть всегда.

— Ничего страшного, — поспешила успокоить её, когда она спросила, в чём дело и всё ли в порядке с Соней. — Хотела спросить… — пройдясь по спальне, я опять открыла шкаф и устремила взгляд в зеркало. — Белый или бежевый? — улыбнулась уголками губ. — Нет… Какой мне больше идёт? Белый или бежевый?

На пару секунд воцарилось молчание. Я так и стояла напротив зеркала, поигрывая прядкой отросших волос. И вдруг поняла: мне действительно нужно что-то поменять. Сегодня. Сейчас. Иначе прошлое никогда не отпустит меня.

Жертва… Глядя на собственное отражение, я понимала, что для того, чтобы изменить это, недостаточно надеть новое платье. И всё-таки.

— И ещё кое-что, — неловко начала я, зная, что Светке и так тяжело. — Ты не могла бы одолжить мне немного денег, Свет? Да… Спасибо тебе… Есть за что. И мы обе знаем это.

Поднявшись с удобного кресла, я дотронулась до доходящих до плеч волос. Пышно уложенные, они казались совсем лёгкими. Тряхнула головой и провела до самых кончиков. Молодая женщина, что смотрела на меня из зеркала, мало чем отличалась от той, что я видела в отражении несколько часов назад. И всё-таки что-то в ней изменилось.

— Спасибо, — обратилась я к провозившемуся со мной больше часа мастеру.

— Вам очень хорошо, — ответила она и тоже посмотрела на меня сквозь зеркало. — Я не потому это говорю, что стригла вас. Вам действительно хорошо. С этой стрижкой вы…

— Мама, ты такая красивая! — услышала я голос дочери и, оглянувшись, увидела остановившуюся в дверях зала Светку.

Сонька добежала до середины и, смутившись, сбавила шаг. Но взгляда не отвела. Подошла, задрала голову, внимательно рассматривая меня.

— Тебе нравится, солнышко? — я присела перед ней, и она тут же осторожно потрогала кончики моих волос.

— Нравится, — сказала совершенно серьёзно. — Ты очень-очень красивая. — Задумалась и, спустя несколько секунд, проговорила с детской искренностью, но при том совсем по-взрослому, тихо, чтобы слышала только я: — И дяде Демьяну понравится. Мама… мама, ты ему вообще нравишься, — снова дотронулась до волос.

— Это он тебе сказал? — улыбнулась я, от чего-то почувствовав вызванное её словами тепло.

Соня вздохнула. Горестно, тяжело.

— Да, — ладошка её опустилась на мою коленку. — Только ты не говори ему, что я тебе сказала. Он просил, чтобы я не говорила.

— Не скажу, — поправила её шапочку и, поднявшись на ноги, взяла за ладошку. — Спасибо, — ещё раз поблагодарила мастера салона красоты. — Мне тоже нравится. Куда лучше, чем было, — обернулась к отражению и повторила, обращаясь к женщине по ту сторону стекла: — Куда лучше.

— И что будешь делать? — спросила Светка, когда мы уже подходили к дому.

Я посмотрела на отбежавших от нас детей. Узнав, куда я собираюсь, Света сама предложила составить мне компанию, а заодно присмотреть в это время за дочерью. Отказываться я не стала — компания подруги была нужна мне, как никогда. Пакет с рамкой, купленной для нашего с Соней рисунка коснулся моей ноги, напомнив о том, что до завтра осталось всего-ничего. Несколько часов.

— Не знаю, — ответила я честно.

— Шоколадный, — неожиданно сказала Света. Пристально посмотрела на меня и проговорила: — Шоколадный. Не бежевый и не белый, Дарина.

— Я думала, ты про торт, — ответила я со вздохом.

Сонька засмеялась, убегая от Димы, а я остановилась. Глянула на подругу и, немного помедлив, предложила:

— Шоколадный, говоришь?

— Если ты про торт, то можно с заварным кремом, — она лукаво улыбнулась. — Или с грецкими орехами — он у тебя просто бесподобный.

Остаток вечера я провозилась на кухне. Отвлеклась только, когда пришла пора отправить в постель Соню, до последнего не желавшую уходить. Набегавшаяся с Димкой, уставшая за насыщенный день, она всё равно изо всех сил пыталась помочь мне — внимательно наблюдала, как я делаю коржи, подавала мне продукты для крема и украдкой облизывала перепачканные мёдом пальцы.

— Ты обещаешь, что дождёшься дядю Демьяна и подаришь ему наши цветы? — уже засыпая, спросила она. Глаза у неё слипались, но она продолжала упорно бороться с того и гляди грозящим одержать победу сном.

— Завтра сама подаришь, — поцеловала я её в щёку и выключила свет. — Спокойной ночи, милая.

— Ма-а-ам, — протестующе протянула она. — У него же уже ночью будет день рождения. День же наступает ночью, да? Пожалуйста.

— И откуда ты такая смышлёная? — невольно улыбнулась я. Присела на уголок её постели. — Но ведь рисовала ты. Это твой подарок.

— И твой тоже, — я почувствовала, как она заёрзала, придвинулась ближе. — Пожалуйста, мамочка. Пусть у дяди Демьяна сразу будет день рождения. И подарки от нас сразу.

— Хорошо, — сдалась я, потихоньку вздохнув.

Сонька наконец угомонилась. Зевнула, коленка её ткнулась мне в бедро. Не прошло и пары минут, как она задышала ровно, глубоко. Проникающий из коридора свет разбавлял темноту, стоящую в комнате. Я видела очертания её лица, волосы, разметавшиеся по подушке, ладошку. Лёгкость. Впервые за долгое время на сердце у меня было легко и спокойно. Забытое ощущение чего-то, напоминающего счастье…

Демьян не появился ни к одиннадцати вечера, ни к полуночи. Сидя на кухне за большим деревянным столом, я медленно пила свежезаваренный чай с имбирём и рассматривала убранный под стекло рисунок. Как вышло, что Соня настолько привязалась к Демьяну за такое короткое время? И я… Как вышло, что я сама привязалась к нему? И даже сейчас…

Посмотрев на часы, я поняла, что уже почти половина второго и отставила чашку с недопитым чаем. Тронула волосы и решительно встала.

— Нет, Терентьев, — сказала, глядя на наш с Сонькой рисунок, на стоящий на столе свежий торт, украшенный половинками орехов и большими кремовыми розочками. — Так дело не пойдёт.

— Дарина? — Демьян поднял голову от бумаг, которые внимательно изучал до этого.

Буквально на миг я заметила отразившееся на его лице удивление. Кажется, мне всё-таки удалось застать его врасплох.

— Как ты сюда попала?

— Знаешь, — прикрыла за собой дверь кабинета, — статус твоей жены открывает многие двери. — Подошла на несколько шагов.

В уголке его рта появился намёк на улыбку. Отложив бумаги, Демьян рассматривал меня. Я чувствовала его пристальный взгляд, чувствовала, как он почти физически касается моих ног, бёдер, поднимается к плечам и шее. Неожиданно меня бросило в жар — таким пристальным был его взгляд. Две верхние пуговицы его рубашки были по обыкновению расстёгнуты, рукава закатаны до локтей. Подойдя к столу, я наклонилась и поставила перед ним накрытую маленьким салатником тарелку.

— Что это? — Демьян всё так же смотрел на меня.

Не ответив ему, я обошла стол и присела на край, чувствуя себя при этом так, словно творю нечто из ряда вон. Достала из висящего на запястье пакета свечку, зажигалку и только после этого сняла салатник.

— Не нашла ничего лучше, — ответила я, воткнув свечку в большой, увенчанный кремовой розочкой, половинкой орешка и долькой горького шоколада кусок торта.

Подожгла фитиль и, посмотрев на наблюдающего за мной Демьяна, негромко сказала:

— С днём рождения. Вообще-то, я ждала тебя хотя бы к полуночи, но раз так… — Вытащила ложечку и протянула ему.

— Соня сказала? — хмыкнул он, коснувшись моих пальцев.

Не спеша брать ложку, обхватил ладонь и, потянув меня, заставил пересесть к себе на колени. Выдохнув, я ухватилась за его предплечье, почувствовала тепло кожи. Жар, который он пробудил во мне одним только взглядом, обдал низ живота, грудь, бёдра, отозвался слабостью.

Демьян смотрел на меня, я — на него, понимая, что надо ответить, но не находя сил прервать наступившую тишину.

— Тебе очень идёт, — первым заговорил Терентьев.

Коснулся колечка серёжки, вдетой в мочку моего уха, кончиками пальцев очертил ушную раковину и накрутил прядку волос. Вторая его ладонь легла на мою коленку.

— Она кое-что передала тебе, — сорвался с моих губ выдох.

Огонёк зажжённой свечи дрогнул, заплясал, когда я, приподняв пакет, вытащила рамку с рисунком. Демьян не сводил взгляда с моего лица. Мне казалось, что он ловит каждое движение моих губ, ресниц, и это было настолько странным, непривычным, незнакомым, что заставляло меня теряться.

Ладонь его прошлась по моему бедру выше, до подола, взгляд тронул губы.

— Чуть позже, — забрав картину у меня из рук, сипло сказал он и отложил её на стол. — Думаю, она не обидится.

— Думаю, нет, — отозвалась я, не вполне понимая, что говорю. Как будто женщина, сидящая у него на коленях, охваченная непонятным предвкушением, была мной только отчасти.

Взяв пульт, Демьян приглушил свет, и кабинет погрузился в бархатный, волшебный полумрак. Откуда-то зазвучала едва слышная джазовая мелодия.

Придерживая меня, он встал. Мои ноги тоже коснулись пола, ладонь оказалась в его руке.

— Потанцуешь со мной? — обхватив за талию, спросил он и, не дожидаясь ответа, повёл за собой.

Музыки я почти не слышала. Чувствовала только, как он, уверенно и бесшумно ступая по ковру, ведёт меня под её переливчатые ноты. Чувствовала, как тепло его руки, пробираясь под тонкое платье, согревает моё сердце.

— Я рад, что ты пришла, — сказал он, когда звук плачущей трубы стал протяжнее, надрывнее.

— Я тоже, — отозвалась, ощущая, как он, отпустив мою руку, провёл до локтя. Снова заключил в плен пальцев кисть и прижал меня немного ближе.

— Значит, всё-таки Соня? — чуть заметно улыбнулся.

— Ты же не думал, что она промолчит? — улыбнулась в ответ.

— Хорошо, что не промолчала, — очень серьёзно сказал он, поглаживая меня по пояснице. Ещё ниже — по бедру, по ягодице.

Я ощутила, как его пах начал твердеть, заметила вспыхнувший в глубине зрачков огонь. Во рту пересохло, дыхание моментально сбилось. Каждое его мимолётное касание находило отклик внутри меня. Как всегда. Отзывалось не только моё тело — вся я. Каждая частичка меня.

— Да, — согласилась я и, погладив его по плечу, на несколько секунд задержала руку на груди.

Глаза в глаза. Медленные шаги и тягучие звуки саксофона. Теперь уже я сама прильнула к нему, обняла за шею.

— Ты невыносимый, Терентьев, — шепнула ему в губы. — Но что-то в тебе есть… Знаешь… — прошлась пальцами по линии роста его волос, глянула из-под ресниц. — Если я похожа на молодое вино. Ты, — ещё один выдох. — Ты на выдержанный коньяк. Вначале пьёшь и не чувствуешь…

— А потом? — голос его звучал совсем сипло.

— А потом бьёт так, что теряешь себя, — прошептала и тронула губы своими.

Он прижал меня так крепко, что я буквально слилась с ним, стала одним целым. Порывисто обхватила его второй рукой и, уже не понимая, он целует меня или я его, приоткрыла рот. Жарко… Жарко и хорошо, до дрожи, до стона.

Застонала, чувствуя его вкус, его лёгкий пьянящий запах. Саксофон звучал всё громче, звуки клавиш оттеняли его протяжную песню, а я растворялась в поцелуе, понимая, что действительно потеряла с ним себя. Ту себя, какой сделал меня Эдуард и, кажется, нашла прежнюю, настоящую. Дарину, какой я была, какой хотела быть и какой всё ещё надеялась стать.

— Ты не загадал желание, — негромко сказала я, когда одна мелодия, прервавшись, перетекла в другую — такую же чувственную, неспешно-тягучую. — Свеча…

Опустила ладонь на грудь Демьяна. Мы так и стояли посреди кабинета, каблуки моих туфель утопали в ворсе ковра, пальцы Демьяна касались моего бедра. Тёплый желтоватый огонёк тянулся вверх, образуя вокруг себя мягкий желтоватый свет.

Демьян нехотя перевёл взгляд на свечу и, выпустив меня из рук, вернулся к столу. В каждом его движении было нечто грациозное и при этом несдержанное, выдающее его характер. Обойдя стол, он опёрся о него обеими руками, посмотрел на меня, и я увидела отражающийся в его глазах танцующий огонёк свечи. Миг, и огонёк погас, но взгляд его обжигал, как и за секунду до этого.

— Как думаешь, сбудется? — спросил он и, вытащив из торта ломтик шоколада, положил его в рот.

— Смотря, что ты загадал, — я подошла к нему и опять присела на край стола. Демьян посмотрел на мои ноги, потом мне в глаза.

— Тебя, Дарина, — сняв с торта орешек, он обмакнул его в крем и поднёс к моим губам. Провёл, оставляя на нижней сладкие сливки и, глядя в глаза, проговорил: — Я загадал тебя. Сбудется?

— Да, — сказала на выдохе. Слизнула крем и встала. — Сбудется, Демьян.

— Когда? — не отводя взгляда.

— Сегодня, — взяла его за руку и, забрав орешек, положила его обратно на торт. — Сейчас.

Поднесла пальцы ко рту и собрала губами остатки крема.

Демьян шумно втянул носом воздух. Звук его вдоха отозвался внутри меня чувственным трепетом, предвкушением неизбежного — того, что должно было рано или поздно произойти, теперь я понимала это.

— Сейчас? — совсем глухо переспросил он, обхватывая мой затылок, взглядом впиваясь в лицо.

— Сейчас, — последний шаг к нему.

Расстояния между нами не осталось. Как и несколькими минутами ранее, покачиваясь в танце под звуки джаза, я прижималась к нему, чувствовала его всем телом. Ладонь его опустилась на мою шею, пальцы мягко прошлись вдоль позвонков и устремились к волосам. Демьян собрал их и сразу же отпустил. Я провела ладонями по его груди, расстегнула пуговицу на рубашке, за ней ещё одну. Ниже, до тех пор, пока не добралась до пояса брюк. Высвободила рубашку и распахнула её.

— Хочу тебя, — призналась честно, касаясь его кожи, тёмных колечек волос, задевая кончиками пальцев маленькие плоские соски. Прижалась губами и несдержанно застонала, когда он, обхватив мои ягодицы, дал мне почувствовать силу своего возбуждения.

— Это лучший день рождения, что у меня когда-либо был, — просипел он, порывисто дёрнув молнию платья у меня на спине.

— Не правда, — сдавленно, рвано засмеялась и тут же снова застонала, почувствовав, как ладонь его устремилась в образовавшийся разворот.

Не церемонясь, Демьян дёрнул платье, стянул его с моих плеч и тут же поцеловал плечо, шею с такой откровенной неистовостью, как будто изголодался по мне. Как будто ждал этого момента так сильно, как ничего до этого.

— Демьян, — зашептала я, не зная, чего хочу сказать. Мне нравилось слышать, как срывается с его губ моё имя и нравилось самой снова и снова повторять: — Демьян…

— Правда, — моё платье, подчиняясь его воле, с шорохом опустилось к ногам.

Ладони его заблуждали по телу — вдоль позвоночника, по бокам. Он что-то говорил, шептал, но я не могла разобрать слов. Охваченная жаром, дотронулась до его живота и почувствовала, как напряглись мышцы. Пуговица, молния ширинки…

— Нет, — возразила снова, хотя вряд ли слова имели для нас обоих значение. — Не правда. Но это не важно, — расстегнула его брюки и, запустив ладонь под них, почувствовала его — желающего меня.

Низ живота заныл так сильно, что я всхлипнула, болезненное напряжение между ног стало невыносимым. Он просто касался меня, гладил, а я… Я просто откликалась на него. Он звал, и я шла за ним.

Дёрнув вниз брюки, сама прижалась сильнее, обхватив ладонью плоть, тронула большим пальцем головку и подставила шею его губам.

— Тебе следовало уже понять, Дарина, — лизнул вену на шее, щетина кольнула меня, и тут же ещё один горячий поцелуй. — Следовало запомнить. Я не имею привычки врать, — поцелуи вверх, к мочке уха.

Найдя крючок бюстгальтера у меня на спине, он расстегнул его и тут же, сняв лямки с плеч, обнажил грудь. Обхватил и зарычал, стоило мне провести пальцами по его плоти — вдоль надувшейся вены, до основания и обратно. По животу и снова вниз, лаская, трогая его и получая от этого самое откровенное, неприкрытое наслаждение, что когда-либо испытывала.

— Тогда соври, — попросила я, судорожно дыша.

Демьян рванул вниз мои трусики. Не с первого раза, но они всё-таки поддались. Кружево скрутилось на ягодицах, нехотя опустилось на бёдра, а потом упало поверх платья.

— Соври, — я стянула с него рубашку. Посмотрела на него, ловя в черноте зрачков своё отражение. — Скажи, что всё, что говорил Эдуард — ложь. Скажи, что ты не угрожал ему. Что… — я выдохнула. Рвано, громко.

Клавиши фортепьяно, саксофон, окружающий нас полумрак, взгляд Демьяна и я, стоящая перед ним в одних лишь туфлях, покорившаяся ему и при этом чувствующая себя живой и свободной.

— Скажи, что не платил ему за то, чтобы он…

— Я не платил ему, — Демьян опустил ладони на мои голые ягодицы. Я касалась его, он меня. — Я не покупал тебя, Дарина, — проговорил он, глядя мне в глаза. — И это не ложь.

С губ моих слетел очередной выдох — несдержанный, горячий. Сердце застучало у вдруг сжавшегося горла. Одновременно меня обдало пламенем и окатило холодом, а уже буквально в следующий миг время перестало существовать.

Тесно прижатая, я чувствовала только губы Демьяна на своих и, неровно выдыхая, постанывая, ловила его поцелуи. Охватившая меня горячка сводила с ума, его пальцы сводили с ума, его возбуждение отдавалось во мне моим собственным.

— Если я поверю тебе, а это окажется ложью… — сквозь поцелуй зашептала я. — Я не прощу. Не прощу, Терентьев.

— Для того, чтобы получить женщину, мне не нужно покупать её, — он втянул носом запах моих волос, провёл кончиком носа по виску и поцеловал меня в скулу. Прикусил кожу, лизнул и, взяв меня за локоть, с нажимом провёл по плечу. — Женщину можно купить, Дарина. Любого человека можно, — его ладонь прошлась по моему боку до бедра. Но… — долгий взгляд.

— Но? — с замиранием сердца переспросила я.

— Но я не покупаю женщин, — выговорил он твёрдо, пусть даже голос его по-прежнему звучал глухо. — Ты сразу показалась мне особенной. В тот вечер, когда я впервые увидел тебя. И в тот же вечер я решил, что ты будешь моей.6dfffc

Звук его голоса проникал в меня, обволакивал. Неспешно он ласкал меня, распаляя ещё сильнее, не давая огню, что бушевал внутри, успокоиться даже на секунду. В тот же вечер… В тот же вечер он решил…

— Моей, Дарина, — неожиданно он обхватил мою голову и сдавил сильнее, чем прежде. Так, чтобы я почувствовала его власть, силу, но при этом не причиняя боли. — И, если бы я хотел получить тебя на одну ночь, я бы, возможно, именно это и сделал. Только уже тогда я знал, что одной ночью это может не кончиться.

Жадно, настырно, он впился в мои губы, подтолкнул меня к краю стола. Ложечка, звякнув, упала на пол, я упёрлась ладонью о край. Язык его ворвался в мой рот, ладонь прошлась по ноге от колена к бедру.

Больше я ничего не хотела знать, ничего не хотела слышать — всё, что мне было нужно — здесь и сейчас. С ним, в одном на двоих пламени. Приподняв, он усадил меня на стол и встал между моих разведённых ног. Прижимал к себе, продолжая жадно целовать, не давая и мгновения, чтобы сделать вдох. Я гладила его крепкие плечи, касалась волос, чувствовала, как затвердели его мышцы. Развела ноги ещё шире, желая почувствовать его внутри, желая стать его. Вновь стать его.

— Ночь… — выдохнула я под беспокойный перелив клавиш. — Это наша первая брачная ночь…

Демьян усмехнулся мне в шею. И, придерживая одной рукой ногу, толкнулся вперёд.

— Дарина… — застонал глухо, с наслаждением.

Стон сменился глухим удовлетворённым рыком, и я отозвалась — протяжно, не сдерживая себя. Обхватила его ногами и запрокинула голову, хватая ртом воздух. Быстрые, ритмичные толчки, звон тарелки, саксофон…

Изнывающая, я задела лежащие на краю стола бумаги, и они посыпались на пол. Откинулась на локти и посмотрела на Демьяна снизу вверх. Языческое божество… Несколько прядей волос падали ему на лоб, тени причудливо обрисовывали черты.

— Да… — изогнулась я, падая на спину.

Прохлада дерева контрастом коснулась разгорячённой кожи. Его движение в меня, стон удовольствия, пальцы на бёдрах.

Он гладил мои ноги, врывался в меня, как будто я была первой женщиной, которой он владел за долгие годы. Неистовство, с которым он брал меня, походило на безумие, и я отвечала тем же.

Вскрикнула, чувствуя, как он растягивает меня, как проникает глубже и глубже, лишая мыслей, стирая прошлое.

— Я скучал по тебе, — подхватив под коленкой, он рванул меня на себя. Склонился и припал губами к груди. Прихватил сосок, втянул его в рот и тут же потихоньку укусил, вырывая у меня крик.

— Как же я скучал по тебе, моя дерзкая девчонка, — быстрее, ещё быстрее. — Моя Дарина…

Кончики пальцев покалывало, колени, бёдра ныли. Обхватив грудь ладонью, он сдавил, облизал сосок. Мял меня, заставляя метаться по столу. Я услышала, как ещё одна стопка бумаг, шурша и разлетаясь, упала на пол, как покатились карандаши, ручки. Подалась к нему, встречая его толчок, ухватилась за предплечье, прошлась по руке ногтями.

— Не могу больше, — застонала громко.

Он сильнее сдавил мою грудь, второго соска коснулись губы. Подув на влажную кожу, он с нажимом погладил меня от шеи до живота и, взяв за бёдра, принялся врываться так глубоко, что перед глазами поплыло: кабинет, потолок, маленькие огоньки…

— Демьян… — выгнулась, снова подалась к нему, скользя ладонями по столу, царапая столешницу и не находя опоры. Грудь сладко ныла, кожа стала влажной, волосы липли ко лбу.

— Да, Дарина… — на миг он замер, давая мне почувствовать всего себя. Губы на губах. Он — покрытый испариной, как и я.

Запутавшись пальцами в тёмных волосах, я укусила его за губу, застонала в рот. Наши языки столкнулись, тела ударились друг о друга. Впилась ногтями в его плечи и, услышав, как он в очередной раз сипло выдыхает моё имя, отозвалась:

— С днём рождения. С… с днём… М-м-м… Пожалуйста…

Влажный шлепок, звук поцелуя, кульминация мелодии… Напряжение внутри стало невыносимым. Поймала губами выдох Демьяна. Тело сковал болезненно-сладкий спазм, и я, закричав, повалилась на стол. Дышала ртом, как выброшенная не берег рыба и чувствовала, как он толкается в меня, усиливая моё наслаждение, догоняя, превращая наше удовольствие в одно целое.

Задрожав, он глухо выругался — грязно, откровенно.

— Чёрт подери… — закончил он, и это было самым цензурным, что я услышала. — Это самый лучший день рождения, какой только мог быть…

Он ткнулся мне в шею носом, и я, погладив его по голове, выдохнула. Чувствовала его пульсацию внутри, чувствовала, как он выплёскивается в меня и дрожала. Сглотнула и сделала глубокий вдох. Провела рукой по его спине, по перекатывающимся мышцам, по влажной горячей коже.

— Если так, я рада, — застонала, обводя его лопатки и приоткрыла глаза.

Не успела я сделать это, ощутила на губах вкус крема. Взяв розочку, Демьян выпачкал ею мой рот и слизал остатки с пальцев. Я собрала крем кончиком языка и, дотянувшись, вытерла его нижнюю губу, но руку убрать не успела — он перехватил её и, глядя мне в глаза, поцеловал палец с обручальным кольцом.

— Такую женщину, как ты, невозможно купить, Дарина, — выговорил он. Её можно только взять. Но деньги тут ни при чём. Нельзя взять женщину, если она этого не хочет.

Я не ответила ему. Не ответила, потому что понимала — он прав. Прав.