23

Демьян

— Никаких комментариев, — отрезал я, стоило было одному из поджидающих у входа в здание суда журналистов сунуться к нам.

Несмотря на то, что моя служба безопасности приложила все усилия для того, чтобы так называемые охотники до сенсаций не пронюхали, когда и где будет проходить заседание, нескольким это всё-таки удалось.

— Ответьте только на один вопрос, — подошла к нам достаточно молодая представительница СМИ.

В руках её не было ничего, кроме блокнота и ручки. Кончик носа покраснел, как и пальцы. Видно было, что на морозе она провела достаточно много времени.

Не знаю, что заставило меня присмотреться к ней, не послав тут же ко всем чертям.

— Какое решение вынес суд? — быстро спросила она, переведя взгляд с меня на Дарину.

— Суд признал мою жену невиновной, — твёрдо сказал я вместо собравшейся было ответить Дарины. По взгляду журналистки я видел, что ей хочется продолжить. — Один вопрос, — напомнил я, не ожидая, впрочем, что это подействует.

Однако девица удивила меня. Кивнув, она отступила в сторону, тогда как остальные её коллеги так и крутились около нас, тыча под нос кто во что горазд.

Когда оттеснённая моими людьми свора осталась позади, я приобнял Дарину за талию. Она нежно улыбнулась и облегчённо вздохнула. Вырвавшееся маленьким облачком пара дыхание на секунду зависло возле её губ и тут же рассеялось.

В Москве, как и в Санкт-Петербурге, было полным-полно снега. Белый, он укрывал сбросившие на зиму деревья и кусты возле здания, из которого мы только что вышли, лежал на газонах. Эта зима вообще была не похожа на все предыдущие — снежная, светлая, она походила на новую страницу. И я пообещал себе — сделаю всё для того, чтобы написать на этой странице нашу историю так, чтобы не испоганить, не запятнать её.

— Даже не верится, что всё это наконец закончилось, — она снова вздохнула, как будто хотела сбросить с себя груз пережитого.

— Я же обещал тебе, что всё будет хорошо, — тихо сказал, развернув Дарину к себе.

Продлившееся несколько часов в закрытом режиме заседание вымотало её, но даже эта усталость подчёркивала грани её красоты, кажущейся сейчас особенно мягкой. Волосы её на солнце отливали оттенками осени — красновато-пряными, тёплыми.

Мне вспомнился один из шариков, которые мы совсем недавно все вместе складывали в коробки, чтобы достать на следующий Новый год. Маленькие красногрудые снегири, сидящие на ветках зимней рябины…

— Обещал, — Дарина положила ладони поверх моих рук. Пальцы её были прохладными, и я, перехватив, спрятал их в своих ладонях. Тронувшая уголки её губ улыбка была наполнена лукавством. — Я помню, ты всегда выполняешь свои обещания.

— Всегда, — согласился я и добавил: — Тем более, если они даны тем, кого я люблю.

— Я тоже тебя люблю, Демьян, — отозвалась она. Лукавство отразилось во взгляде. — Но на всякий случай я тоже припасла козырного туза на случай, если бы в суде что-то пошло не так.

Теперь она улыбалась в открытую, как будто знала что-то, чего не знал я. Да чёрт подери, я действительно не знал! Понятия не имел, о чём она говорит.

Посмотрел на неё с вопросом. Она облизнула губы, дразня меня ожиданием. Глядя в глаза, отступила на шаг и достала из сумочки небольшой пакетик — точную копию того, что преподнесла мне вечером первого января.

— Это ещё что? — взял его, слегка хмурясь. — Ещё одна крыса?

— М-м-м… — протянула она и потихоньку засмеялась. — Вряд ли. Скорее бык.

— Почему бык? — я окончательно перестал что-либо понимать.

— Потому что сейчас год быка, — ответила она и шепнула: — Открой.

Первым, что я увидел, был бантик. Хорошо знакомый мне красный бантик. Помнится, из всех, что я выбрал тогда, нравился он мне больше всего. Только…

Вытащив коробочку, я пару секунд соображал, что это. Всего пару секунд, чтобы понимание оглушило меня. Дыхание перехватило, сердце застучало так, как, должно быть, не стучало никогда раньше.

— Дарина… — голос неожиданно сел. — Серьёзно?..

Я видел только её — уставшую за этот начавшийся уже давным-давно день, улыбающуюся мне. Янтарь её глаз наполнился теплом, вся она как будто светилась изнутри волшебным, чарующим светом.

— Да! — снова засмеялась она и, взяв меня за руку, повторила: — Да, Демьян! Да!

Я сгрёб её, прижал к себе, уткнулся в волосы и, несдержанно зарычав, вдохнул запах духов, зимы и самой близкой на свете женщины.

Все подарки, которые я когда-либо получал раньше, не шли ни в какое сравнение с этим. Две полоски. Разумное во мне ещё пыталось что-то складывать, анализировать, а сердце просто неслось галопом. Душу переполнял восторг, чистое, незамутнённое счастье.

Я и представить не мог, что могу чувствовать настолько остро. Ребёнок. Дочь у меня уже есть, а теперь… Дочь или сын — не важно. Важно было только одно — сейчас в руках я держал уже не одну Дарину, не одну жизнь, а две. Жизнь своей жены и той крохи, что была внутри неё.

Заметил, как стоящие в отдалении журналисты защёлкали камерами, нацелили на нас мобильные, пытаясь урвать хоть что-то для заголовков вечерних новостей. Плевать! Сжал Дарину сильнее, потёрся о её макушку подбородком и зажмурился, глядя на яркое зимнее солнце.

Повернувшись, увидел поодаль ту самую журналистку, которая задала свой единственный вопрос. В руках её по-прежнему не было ничего, кроме блокнота и карандаша, которым она водила по листу. Подняв голову, она перехватила мой взгляд и махнула блокнотом.

— Она рисует, — вдруг сказала Дарина, предупредив мой вопрос.

— Рисует? — я опустил руки на талию жены. — Что?

— Не «что», — опять глянула на журналистку. — Кого. Нас с тобой. Не фотографирует, а рисует.

Повернувшись, я некоторое время наблюдал за девушкой и, к своему удивлению, понял, что Дарина права. Девушка действительно рисовала. На улице стоял мороз, а на ней не было даже перчаток…

Махнув ожидающему нас возле машины Егору, я подозвал его. И, стоило ему подойти, проговорил:

— Видишь ту журналистку, — указал в сторону. — Мне нужен рисунок.

— Рисунок? — меж его бровей появилась складка. — Что ещё за рисунок?

— Не важно, — я посмотрел Дарине в лицо, потом снова на Егора. — Она поймёт. Просто скажи ей… — я на мгновение задумался, хмыкнул и закончил: — Скажи, что в обмен на рисунок я дам ей откровенное часовое интервью.

Егор нахмурился ещё сильнее.

— Ты же не даёшь интервью.

— Ей дам, — снова усмехнулся, думая о том, что нарисованный в её блокноте момент стоит куда больше. У него вообще нет цены. Потому что у таких моментов её просто не может быть — они бесценны.

— Ну что? — обратился уже к Дарине. — Домой? Или заберём Соньку у няни и в центр?

— В центр, — без раздумий ответила она. — Ты обещал показать мне Александровский сад и Кремль, — улыбка её стала немного грустной, голос тихим: — Я никогда не видела Кремль в живую…

— Значит, увидишь, — пообещал я и открыл перед ней дверцу машины.

— Им разве не холодно? — обернулась ко мне Соня.

Вот уже несколько минут мы стояли возле Вечного огня, ожидая начала смены почётного караула. Ещё мальчишкой я не раз бывал здесь, считая своим долгом отдать дань памяти тем, кто пожертвовал своей жизнью, тем, кто так и не вернулся с фронта. Для меня, родившегося в пережившей страшную блокаду Северной столице это было не пустым звуком — делом чести.

— Они не весь день так стоят, — ответил я и указал в сторону как раз появившихся караульных: — Смотри.

Она так и замерла, глядя на приближающихся чётким шагом молодых ребят.

Дарина прильнула ко мне, и я тут же обнял её, прижал к своему боку. Стоящие рядом с нами снимали происходящее на камеры мобильных телефонов, мы же стояли молча, не говоря ни слова. Даже Соня притихла и не шевелилась до тех пор, пока всё не закончилось.

Народ разбрёлся по сторонам, и мы тоже пошли вперёд по аллее, вдоль памятников, установленных в честь городов-героев.

— Мне кажется, есть в этом что-то символичное, — заметила Даринка, глядя на отбежавшую от нас Соню. Остановившись, она оглянулась, помахала рукой, и Дарина махнула ей в ответ. — Как будто…

Не договорив, Дарина замолчала, но я и так понял, что она хотела сказать. Прошлое и будущее. Там, стоя у Вечного огня, я в который раз мысленно сказал спасибо. За жизнь: мою, моих родных и ту, ещё совсем незаметную, но уже такую важную. Жизнь моего ребёнка.

— Не холодно? — спросил я, когда Дарина потихоньку шмыгнула носом.

— Нет, — отозвалась она и окликнула отбежавшую ещё дальше Соню.

Та вспугнула присевшую прямо перед ней пару голубей, деловито поправила шапку с помпоном и нехотя пошла обратно.

Я невольно залюбовался ею. Сложно было даже представить, что годы, прошедшие с её появления на свет до того момента, как я встретил Дарину, она считала отцом кого-то другого. Как и её мать, она была моей. Моей и только моей — нашей с Дариной. Моей дочерью.

— Хотя кофе я бы выпила, — убедившись, что Соня возвращается к нам, сказала Дарина. — С карамелью или… с корицей, — разрумянившаяся от мороза, она взяла меня под руку и замедлила шаг. — Знаешь, такой… С запахом Рождества. Сегодня же Старый Новый год, Демьян, — улыбнулась, вовсе остановившись. — Ещё утром думала об этом, а потом… забыла совсем.

— Главное, что ты не забыла про подарок, — наплевав на всё, я прижал её к себе и легко поцеловал.

— М-м-м… — тут же мурлыкнула она и обняла меня в ответ. — Кофе, — шепнула. — С корицей.

— Есть ещё пожелания? — выпускать я её не спешил. Она отрицательно покачала головой, но потом задумалась. — Вообще… Есть одно, — загадочно улыбнулась. — Безе.

— Ты хочешь безе?

— Нет, — ещё одна загадочная полуулыбка. — Безе будешь есть ты. А я буду смотреть.

Сбитый с толку, я не мог понять, что она имеет в виду.

Проклятая женская логика! Как ни пытался я вникнуть в ход её мыслей, это оказалось выше моих сил. Всегда умевший читать людей, подмечать то, что ускользало от других, видеть скрытое за напускным, я чувствовал себя кретином. Нахрена ей смотреть, как я ем безе?! Пожалуй, мне досталась не только самая красивая, нежная и чувственная женщина из всех возможных, но ещё и самая непредсказуемая.

Потихоньку засмеявшись, она томно проговорила, отвечая на наверняка отразившийся в моём взгляде вопрос:

— Мне нравится, как ты делаешь это.

Не знаю, что хотела она вложить в смысл слов, но подумал я совсем не о безе. Разжал руки. Соня уже почти дошла до нас, и увлекаться не стоило.

— Знаешь… — посмотрев на дочь, Дарина опять перевела взгляд на меня. Голос её звучал уже не так весело, как будто говорила она о чём-то довольно серьёзным: — Не только большое делает мужчину мужчиной. Есть пустяковые на первый взгляд мелочи…

— Например, как мужчина ест безе, — закончил я за неё.

— Угу, — она кивнула и отступила ещё на шаг.

Присела перед дочерью на корточки и поправила её шарф. Подняла взгляд на меня. Соня тоже посмотрела снизу вверх, а я всё стоял и думал, что чего-то не понимаю. Чёрт знает, чего именно, но не понимаю однозначно.

— Самолёт завтра в десять, — закончив разговор с личной помощницей, сказал я, когда мы уже сидели в кофейне на Тверской. — Уверена, что хочешь взять Соню с собой?

— Да, — не сомневаясь, ответила Дарина. — Хочу, чтобы она знала, где я родилась и выросла, — отложив ложечку, с которой только что слизала взбитые сливки, она посмотрела на меня прямо. — Да и сама не хочу забывать. Ведь и хорошего было много…

С шумом отхлебнув ещё горячий какао, Соня взялась за порезанную Дариной творожную запеканку. Набегавшаяся на свежем воздухе, она ела с таким удовольствием, что мы как-то само собой замолчав, некоторое время смотрели на неё. Ещё несколькими днями раньше мы решили, что после окончания процесса сразу из Москвы вылетим в Курск и уже оттуда поедем в родной посёлок Дарины. Однако брать билеты заранее Дарина не захотела. Вначале суд, потом всё остальное. В этом я понимал её и был согласен даже несмотря на то, что в исходе дела не сомневался.

— В окрестностях посёлка много красивых мест, — наконец проговорила она, отведя взгляд от дочери и собрала остатки взбитых сливок с десерта. — Я покажу тебе, если захочешь. Только вначале съездим на кладбище, хорошо?

— Конечно, — ответил я коротко, ибо это даже не обсуждалось.

Не имевшая возможности даже попрощаться с матерью, Дарина ждала дня, когда сможет наконец сделать это. Пусть поздно, но сказать те слова, что не сказала раньше, те, что жили внутри неё. Глядя на них с Соней, я понимал — она никогда не повторит те ошибки, что сделала её собственная мать.

Подвинув к себе блюдце с большим, промазанным кремом безе, я покрутил его. Перехватил взгляд Дарины.

— Не пытайся понять, — мягко сказала она.

Я и не пытался — понял, что всё равно не смогу. Вместо этого отломил кусочек и, положив в рот, запил ароматным кофе. Отломил ещё один и протянул ей через стол.

— Ты совершенен, Демьян Терентьев, — взяв его, усмехнулась она чуть заметно.

— И мне, — тут же заканючила Соня.

Подав кусочек дочери, я сделал ещё глоток кофе. Хотел отложить это до возвращения, но сейчас, глядя на своих девчонок, понял — самое время.

— У меня к вам есть деловое предложение, — взял блюдце в руки и откинулся на спинку дивана. Выждал паузу.

— Деловое предложение? — первой подала голос Соня.

Дарина же просто смотрела с интересом, ожидая продолжения. Очередной кусочек безе растаял на языке сладостью. Дарина тоже откинулась на спинку, взяв в руки чашку, и только Соня не скрывала своего интереса.

— И что же за предложение? — всё же не выдержала жена.

— Я хочу, чтобы вы снялись в рекламном ролике новой линии, — озвучил я то, о чём думал уже почти месяц. — Вы обе.

Сонька перестала жевать, Дарина же молча пила кофе. Смотрела прямо на меня, я — на неё, ожидая, что она скажет. Но говорить она не спешила. Пила кофе, не сводя с меня при этом взгляда, а потом, улыбнувшись, сказала просто:

— Не знаю, что ты задумал, Демьян. Но отказать мужчине, который умеет красиво есть безе, невозможно.

За то время, что мы провели в кафе, на улице окончательно стемнело. Времени не было и шести, а казалось, что с того момента, как этим утром мы вышли из гостиницы, прошло не меньше суток.

— Спать хочешь? — спросила Дарина, когда Соня, зевнув, сильнее ухватилась за её руку.

Разомлевшая в тёплом уютном кафе, она нахохлилась и казалась сонной. Да что уж, если даже нас с Дариной разморило.

Подсвеченная фонарями улица переливалась, подобно Невскому проспекту. Ещё не убранные после новогодних праздников гирлянды, рождественские венки, колокольчики и знакомые с детства фигурки бородатого деда с белокурой внучкой украшали витрины.

— Давай-ка так, — подхватил я дочь на руки, и она, шумно выдохнув, тут же прильнула ко мне.

Я поймал взгляд Дарины. Льющийся из широкой витрины свет вырисовывал черты её лица, тёмные глаза, в выражении которых смешались самые разные чувства: грусть, нежность.

На мой незаданный вопрос она только покачала головой и пошла вперёд.

— Дарина, — позвал я и, легко удерживая Соню одной рукой, поймал за рукав.

Она обернулась, посмотрела мне в глаза, сквозь стекло с выставленными за ним манекенами.12727c

— Эдуард никогда не носил её на руках, — проговорила она очень тихо и печально улыбнулась.

Несколько минут мы шли в молчании, нарушаемым только изредка затягивающей и обрывающей на полуслове песенку Соней. Усиливающийся мороз покусывал щёки, но Дарина и не думала прятать лицо. Напротив, стоило подуть ветру, она сделала глубокий вдох и посмотрела на нас.

— Помнишь девушку… Наташу, которую мы встретили в посёлке?

Конечно же, я помнил её. Помнил двух её пацанов и обречённость во взгляде. Помнил я и данное самому себе обещание прислать ей продукцию новой линии, как только она будет запущена в производство. Помнил и отказываться от него не собирался.

— Да, — ответил я.

Сонька снова затянула песенку, потом вздохнула и, крепче обхватила меня за шею.

— Она тогда говорила про картину… Парящая птица, которую я нарисовала, ещё когда училась в школе, — продолжила Дарина. — Я чувствую себя этой птицей, Демьян. Прямо сейчас. Белой птицей — свободной, летящей высоко-высоко. — Сделала ещё один вдох. — И небо мне не нужно. Моё небо — вы. Ты, Сонька и… — тронула ладонью живот. — Вот моё небо.

— Сразу видно, что ты художница, — чуть заметно улыбнулся я и, изловчившись, обнял её. — Обещаю, что сделаю всё для того, чтобы ты летала, — сказал тихо и серьёзно.

— Сделай, Демьян, — так же серьёзно откликнулась она. — Ты пообещал.

— Пообещал, — согласился я, и мы снова пошли вперёд.

Неожиданно Соня у меня на руках заёрзала.

— Папа! — воскликнула она, как будто только что не засыпала, положив голову мне на плечо. — Па-а-ап!

Не успел я спросить, в чём дело, взгляду моему открылась витрина большого детского магазина. Гирлянды, мишура… Но главным было не это — за небольшим, стоящим на возвышении столике, сидела дружная компания: озорной Тигра, зануда Кролик, задумчивый Ослик и два их верных друга. Сонька снова заёрзала, во все глаза глядя на открывшуюся нам картину.

— Хочешь? — только и спросил я, и она, неверяще посмотрев на меня, закивала.

— Нет, — тут же простонала Дарина. — Демьян, Соня…

— Сегодня старый Новый год, напомнил я. — Время волшебства. Вернёмся в Питер, их как раз доставят.

— Ты и так превратил нашу жизнь в волшебство, — вздохнула она, качнув головой, я же кивнул ей на дверь и сам пошёл ко входу.

Остановился, дожидаясь, пока она подойдёт и ответил:

— Не я вашу, а вы мою, — и, зайдя в магазин, обратился к милой, похожей на фарфоровую статуэтку девушке с чуть детским лицом:

— Нам нужны эти ребята, — взглядом указал на игрушки. — И столик.

— И стульчики! — тут же вставила Соня. Немного смутилась и уже как-то робко спросила: — Можно стульчики, папочка?

— И стульчики, — добавил я, обращаясь к девушке.

Сонька заулыбалась ещё шире, обхватила меня за шею и громко, так, что услышали не только мы с Дариной, но и продавщица, выдохнула:

— Как же я люблю тебя, папочка! Ты самый-самый папочка на свете. Самый-самый. И… — она на секунду замолчала. — И не потому, что игрушки… Ты без игрушек самый лучший.

— И ты самая лучшая, — прижал её к себе так крепко, как только мог.

Поймал взгляд Даринки. Глаза её, затянутые влажной пеленой, блестели, губы подрагивали.

— Самый лучший, — произнесла она беззвучно. — Самый лучший. Люблю тебя.

Поставив окончательно проснувшуюся Соньку на пол, я ухватил Дарину за шарф и подтянул к себе. Она покорно сделала шаг. Шмыгнула носом и, вместо того, чтобы сказать что-то из множества слов, вертящихся на языке, я произнёс только те, что действительно имели значение:

— И я люблю тебя, Дарина. Люблю вас, как никогда никого не любил.