Глава 10. Подкуп

Тишина дома, наступившая после отбоя слуг и размеренного храпа миссис Торнтон за стеной, казалась не успокоением, а зловещей паузой перед бурей. Я сидела у окна своей спальни, не зажигая свечи, и смотрела, как последние отблески городского света гаснут в сырой мгле ночи за стеклом. Внутри всё сжималось от страха и стыда, но сильнее всего грызла мысль о завтрашнем рассвете. О Гринвудском поле. О скрещенных шпагах. О том, как молодой, сильный лорд Уитмор… «Нет, не думать об этом!» Я схватилась за подоконник, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Действовать. Нужно было действовать «сейчас», пока не стало поздно.

Но как найти его? Адрес. Мне нужен был адрес Чарльза Уитмора. Идея пришла мучительно, как признание в собственной слабости. Кларисса Кармайкл. Дочь хозяйки бала, та самая, с которой мы пару раз мило перекинулись словами, делясь впечатлениями от музыки. Они жили неподалеку, и если кто и мог знать, где обитает блистательный лорд Уитмор в этом огромном Лондоне, так это она. Но как с ней связаться? Писать официальную записку через слуг — немыслимо, это вопросы, пересуды… Нужен был гонец. Незаметный.

Дождавшись полной темноты, я, затаив дыхание, прокралась вниз, к чёрному ходу. Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Угол улицы освещался одиноким фонарем, и под ним, как по заказу, копошился знакомый мальчишка-разносчик, вечно сновавший по нашему кварталу в надежде на мелкий заработок. Чтобы дойди до него, мне пришлось пересечь проспект, но окликнуть его в ночной тишине я не решилась.

Хищные глазёнки мальчишки блеснули в темноте, когда я выразила свою просьбу и сунула ему в руку сложенный вчетверо листок, а так же две серебряные монеты: одну за работу, другую за молчание.

— Дочери леди Кармайкл, Клариссе, — прошептала я, наклоняясь к его грязному уху. — Только в руки ей самой. Скажи… скажи, что от новой подруги… Она поймёт. И принеси ответ мне. Я буду ждать у калитки.

Мальчишка, не задавая лишних вопросов, кивнул с деловитой серьёзностью, сунул записку за пазуху и растворился в ночи, как маленькая тень. Я поспешила обратно к дому, кутаясь в тёмную накидку, которую накинула поверх ночной рубашки и простого платья. Каждая минута ожидания тянулась вечностью. Каждый шорох, каждый отдалённый лай собаки заставляли сердце сжиматься в ледяной комок страха. Что, если он не вернётся? Что, если записка попадет не в те руки? Что, если Кларисса откажет? «Нет, она должна помочь. Должна!»

Не знаю, сколько прошло времени… Но когда я услышала лёгкие шаркающие шаги по мостовой, то вздрогнула и вгляделась в ночную темноту со смесью страха и облегчения. Это был он. Мальчишка. В руке держал крохотный, смятый клочок бумаги.

— Вот, мэм, — буркнул он, протягивая его. — Барышня велела передать.

Я схватила бумажку, сунула ему ещё монету, приказав хранить молчание, и, не дожидаясь ответа, бросилась обратно в дом, в свою спальню. Там, дрожащими руками, при свете одной-единственной свечи, я развернула записку.

На надушенной бумаге, чётким, знакомым почерком Клариссы было выведено:

«Беркли-сквер, 5. Осторожно, Элиза. К.»

Адрес… Он был у меня! Я смутно знала, где находится Беркли-сквер. Это был богатый, респектабельный район, но совершенно незнакомый для меня.

Но теперь пути назад не было…

Я действовала быстро, боясь передумать и заглушая внутренний голос, кричавший о безумии этого предприятия.

Накидка с глубоким капюшоном — темная, немаркая. Простые, крепкие ботинки. И главное — маленький бархатный мешочек…

Я открыла потайной ящичек внутри туалетного столика и, не удержавшись, всхлипнула.

Мои руки дрожали, когда я доставала фамильные драгоценности… Серьги с глубокими сапфирами, в которых мама сияла на рождественских балах. Брошь в виде изящной ласточки с крошечными, но чистейшими бриллиантами на крыльях — подарок отца на их десятую годовщину. Несколько тяжёлых золотых монет в старинной чеканке. То, что осталось мне в память о тех, кто ушёл… Большинство украшений безвозвратно погибло… в тот день… А эти… Эти были выданы мне в банке, куда отец поместил их в ячейку на моё имя. Зачем он это сделал — оставалось загадкой. Может, чувствовал?

Каждый предмет в моих руках был осколком счастливого прошлого, последняя осязаемая связь с родителями. Да, они были дорогими, наверное, даже редкими, но я никогда не задумывалась о подобном — для меня они значили куда больше, и эта ценность никак не была связана с деньгами… Боль сжала горло, слёзы закапали из глаз.

— Простите меня, — мысленно прошептала, укладывая холодные камни и металл в мешочек. — Простите…

Но что значат мои воспоминания по сравнению с жизнью? Жизнью человека, который… который старался быть на месте отца? Которого я втянула в эту пропасть?

Мешочек, внезапно ставший невероятно тяжёлым, я крепко затянула шнурком и спрятала в складках накидки. Вышла в коридор и кинула последний взгляд на дверь комнаты миссис Торнтон. На всякий случай, я оставила ей на своей подушке записку: «Ушла ненадолго. Не волнуйтесь. Э.» Но очень надеюсь, что она никогда её не увидит.

Потому что она будет в ужасе, если не найдет меня в кровати. Но это всё равно лучше, чем завтрашняя альтернатива.

Выскользнуть из дома оказалось проще, чем я боялась. Засов чёрного входа скрипнул слишком громко в ночной тишине, но никто не проснулся. Холодный влажный воздух ударил в лицо, он пах дождём, углём и городской грязью. Я плотно натянула капюшон, превратившись в безликую тень, и зашагала быстрым нервным шагом к углу, где обычно дежурили извозчики.

Старая, видавшая виды карета с сонным кучером на козлах стояла под фонарем.

— Беркли-сквер, пятый дом, — бросила я глухо, стараясь сделать голос ниже и грубее. — И… побыстрее.

Кучер, не оборачиваясь, лишь кивнул и потянул вожжи. Карета тронулась, её скрипучие колёса громко застучали по булыжнику, казалось, привлекая всеобщее внимание.

Я села в самом тёмном углу, обмирая от собственной храбрости и прижимая к груди мешочек с драгоценностями, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. А что, если кто-нибудь узнает? Это может очень плохо сказаться на репутации… А что, если я не найду Уитмора?

Каждая кочка, каждый поворот казались вечностью. Мысли продолжали путаться: страх быть узнанной, ужас перед тем, что я собиралась сделать, стыд за свой поступок, за своё прежнее поведение — и леденящий душу образ Эдмунда Хардфорда, стоящего лицом к лицу с Чарльзом, держащим в руке шпагу или даже пистолет…

Его рука… Боже, его рука…

— Пятый дом, мэм, — донёсся сквозь окошко глухой голос кучера.

Я сунула ему монету, не считая.

— Ждать не надо, — быстро выпрыгнула на тротуар, едва не поскользнувшись на мокрых камнях.

Дом лорда Уитмора возвышался мрачным монолитом в ночи. Колонны парадного входа казались тюремными решётками, а окна верхних этажей были погружены во тьму, лишь внизу, в прихожей, тускло мерцал газовый рожок, отбрасывая жутковатые тени. Респектабельность места лишь усиливала моё ощущение собственного падения. Что я делала здесь ночью, в одиночку? Одно неверное движение, один случайный свидетель — и моя репутация, честь семьи, всё будет уничтожено безвозвратно. Но мысли о завтрашнем рассвете, о возможном исходе дуэли были сильнее страха позора.

Я обошла дом, отыскивая служебный вход.

Вот он — неприметная дверь рядом с калиткой, ведущей, как я надеялась, в сад. Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу. Улица была пустынна, лишь ветер шелестел листвой где-то выше. Собрав остатки мужества, я дёрнула за ручку колокольчика у служебной двери.

В щели приоткрывшейся двери показалось сонное, недовольное лицо пожилого слуги в помятом жилете поверх ночной рубашки. Он щурился, разглядывая ночную гостью.

— В такой-то час? — буркнул он хриплым от сна голосом. — Кого надо?

Я лишь глубже натянула капюшон, чтобы никто из слуг не смог рассмотреть моё лицо. Слуги знают всё и видят больше, чем кажется, это я знала с самого детства.

— Пожалуйста, — голос мой предательски задрожал, несмотря на все усилия, — передайте лорду Уитмору… Скажите, что его ждёт в саду посетительница… Срочно. Это… это касается завтрашнего утра. Он поймёт.

Слуга смерил меня долгим тяжёлым взглядом — от спутанных прядей волос, выбившихся из-под капюшона, до подола платья, промокшего по краю. Взглядом, полным немого осуждения и циничного любопытства. Он молча кивнул, и дверь захлопнулась перед моим носом.

Я отпрянула, а потом замерла, прислушиваясь. А потом метнулась к калитке, полускрытой зарослями плюща, и обнаружила её, по счастью, незапертой. Проскользнула быстро внутрь и стала ждать.

Сад был небольшим, аккуратным, но ночь превращала его в лабиринт чёрных силуэтов. Мокрые после недавнего дождя, листья кустов блестели тускло, словно глаза ночных зверей. Воздух был насыщен запахом влажной земли, прелых листьев и сладковатым, дурманящим ароматом каких-то невидимых в темноте цветов.

Я выбрала самое тёмное место — глубокую нишу у высокой каменной стены, заросшей цепким плющом. Прижалась спиной к холодной, шершавой поверхности, чувствуя, как дрожь пробирает всё тело, несмотря на накидку. Ладонь, сжимающая бархатный мешочек, стала мокрой от пота.

Драгоценности внутри казались раскалёнными, прожигающими ткань и кожу. Мамины сапфиры… Папина ласточка… Я зажмурилась, пытаясь заглушить голос совести, шепчущий о предательстве их памяти. «Ради жизни. Только ради жизни.»

И вот, наконец… шаги по гравию дорожки. Спешные, словно мужчина боялся, что я исчезну.

Из темноты, со стороны дома выплыла фигура лорда Чарльза Уитмора. Он был без сюртука, в белоснежной, идеально отглаженной рубашке и тёмном жилете. На плечи небрежно накинут плед. Его взгляд, острый и всевидящий даже в полумраке, мгновенно нашёл меня в моём укрытии и, конечно, сразу узнал…

Лицо мужчины мгновенно исказилось. Там промелькнуло удивление, работа мысли, облегчение, былая обида и… вновь предвкушение.

— Маркиза Грей, наносящая ночные визиты? — его голос прозвучал в ночной тишине резко, без тени прежней томной неги, но, при этом, чуть выше обычного, чуть напряжённее. — Признаться, это превосходит даже мои ожидания относительно вашей… решительности. Или это отчаяние вас привело? — он остановился в двух шагах, скрестив руки на груди, и смерил меня взглядом. Его поза, наклон головы — всё дышало превосходством и ожиданием объяснений. — Вы осознаете, надеюсь, чудовищную безрассудность вашего поступка? Одно слово, одна случайность — и ваша репутация, миледи, будет растоптана в грязи. Навсегда.

Его слова были неприятными, издевательскими. Больше всего на свете мне хотелось развернуться и убежать. И вот этому человеку я хотела доверить своё сердце?!

И я бы убежала, если бы не видела кое-что ещё.

За напускной дерзостью, за раздражением мужчины сквозило напряжение. Как у человека, играющего опасную роль. Онзнал, что дуэль — не просто формальность. Онзнало руке капитана, но также знал и о его репутации боевого офицера. Даже с повреждённой рукой, Эдмунд Хардфорд не был тем, кого можно безнаказанно оскорбить. Завтрашний рассвет нёс не только возможность победы, но и реальный, осязаемый риск. Риск боли, увечья… или позора, если дрогнет. И этот страх, тщательно скрываемый под маской презрения, будто бы обжигал его изнутри.

Я надеялась, что моя явка была для него не просто неожиданностью — она быласпасением, возможностью выйти из игры, не рискуя жизнью и конечностями, — ведь всегда можно будет скинуть вину на просьбу леди. И эта мысль, должно быть, приносила ему огромное, тайное облегчение, которое он сейчас яростно маскировал показным гневом и высокомерием.

Я почувствовала, как жар стыда заливает лицо под капюшоном. Он знал. Он прекрасно знал, зачем я здесь, и наслаждался моим унижением, моей беззащитностью. Он стоял на своей территории, в своем саду, а я была здесь незваной просительницей.

— Я… я пришла поговорить о завтрашнем утре, — выдохнула я, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. — О дуэли. Её нельзя допустить.

Он слегка наклонил голову, рассматривая мою фигуру открыто… неприятно…

— Нельзя? Интересно… Капитан вызвал меня на дуэль. А я принял вызов, так как кодекс чести священен. Или вы, леди Грей, предлагаете мне струсить? Прослыть трусом? — он сделал шаг ближе. В нос ударил запах спиртного, словно мужчина глушил страх крепкими напитками.Он боялся.Боялся дуэли, боялся Хардфорда, боялся выглядеть трусом. И моё предложение было его тайным спасением. — И ради чего? Ради ваших… угрызений совести?

— Ради его жизни! — вырвалось у меня. — Вы знаете о его руке! Это нечестно! Это… убийство!

— Жизни? — Чарльз произнес это слово с преувеличенной задумчивостью. — Дорогая Элиза, дуэль — это всегда риск для обоих. Даже для такого… опытного вояки, как ваш капитан. Но если он так дорожит своей жизнью, может, ему не стоило бросать вызовы, которые он не в силах поддержать? Однако… раз уж вы здесь, в моём саду, рискуете всем, что у вас есть… кроме, конечно, вашего состояния… — его взгляд скользнул по мне оценивающе, — давайте говорить откровенно. Что вы предлагаете «взамен» моих неудобств? Чем вы готовы «заплатить» за то, чтобы я, рискуя своей честью, исчез из города и не пошёл на дуэль с капитаном? Вы же понимаете, что такое решение поставит под удар мою размеренную и комфортную жизнь с столице. Я не могу бросить всё просто так…

Наступил момент истины. Страх и стыд достигли апогея. Я чувствовала себя грязной, униженной, продающей память родителей. Но другого выхода не было. Рука, сжимающая мешочек, дрожала так, что пальцы едва слушались. Я протянула его, этот маленький проклятый бархатный сверток, в котором билось моё прошлое и, возможно, будущее капитана.

— Это… — мой голос казался чужим, прерывистым, — это фамильные драгоценности. Сапфиры… бриллианты… золото. Очень ценные. Их хватит… хватит на долги и на новую жизнь… Подальше от столицы. Ведь этот дом вам тоже не принадлежит, правда?

От моих последних слов лорд Уитмор вздрогнул. Да, он не ожидал, что даже такую информацию я найду в записях, что дал мне капитан. Но он быстро справился с собой и скрыл неловкость за очередной бравадой… Он решил растянуть момент моего унижения.

Уитмор не спешил брать взятку, заставляя меня стоять перед ним с протянутой рукой. Он медленно посмотрел на мешочек, потом на моё лицо, скрытое в тени капюшона, но, видимо, выражавшее всю мою муку. На его губах заиграла тонкая холодная улыбка торжества.Он получил то, что хотел.Возможность избежать боя и ещё нажиться. Медленно, с преувеличенной небрежностью он протянул руку и коснулся моей дрожащей ладони. Усмехнувшись и взяв подношение, он взвесил его в руке, не раскрывая. Движение было циничным, но в нём почувствовалась будто поспешность. Словно он боялся, что я передумаю.

— Фамильные драгоценности… — проговорил он задумчиво, и в его голосе зазвучала какая-то новая неприкрытая нота — не гнев, не презрение, а… деловитость. — Интересное предложение, миледи. Очень… осязаемое.

Он сунул мешочек в карман жилета. Движение было таким будничным, таким циничным, что у меня перехватило дыхание.

— Однако дуэль — дело тонкое. Не явиться на дуэль — это сложно. И рискованно. Очень рискованно. Но… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — учитывая вашу… искреннюю озабоченность и столь щедрый знак внимания, я, пожалуй, подумаю. Возможно, утром у меня найдётся совершенно неотложное дело в другом городе, и мне придётся спешно уехать… Но… Надеюсь, этот маленький секрет останется между нами, миледи…

Он не ждал ответа. Сделав лёгкий, насмешливый полупоклон, лорд Чарльз Уитмор развернулся и зашагал обратно к дому, его фигура быстро растворилась в темноте сада. Я осталась стоять у холодной стены, прижимая к груди пустую, дрожащую руку, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу, смешиваясь с каплями ночной сырости на лице. Драгоценности больше мне не принадлежали, а тонкая ниточка, связывающая меня с родителями, оборвалась…

А спасла ли я хоть кого-то? Гарантии не было. Только его холодная усмешка и слово «подумаю». И страшное чувство, что я только что заключила сделку с самым настоящим негодяям…