Глава 18.2

Слова повисли в воздухе, дрожащие и обнажённые, как струна, затронутая после долгого молчания. Я не планировала их говорить… Они вырвались сами как вздох, который сдерживала все эти долгие два месяца.

Мужчина замер в дверях. Его глаза, усталые и тревожные, впервые за всё время нашего знакомства растерянно моргнули. Смущённая краска прилила к чуть впалым щекам под слоем дорожной пыли. Сейчас он выглядел не как капитан Хардфорд, грозный опекун, а.., а как сбитый с толку мальчишка…

Он сделал шаг внутрь, потом ещё один, неуверенно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

— Я… я так рад видеть вас, Элиза, — проговорил он низким, чуть хрипловатым голосом. Остановившись в нескольких шагах от моей коляски, его взгляд жадно осматривал меня, словно проверяя, цела ли я. И в этом взгляде я не видела отвращения. Не видела насмешки или же даже жалости. — Вы… вы выглядите… — он запнулся, не находя слов, и вместо этого протянул вперед руку с потёртым бархатным мешочком. — Я привёз вам подарок…

Я перевела взгляд на подношение. Небольшой, знакомый до боли… Форма, размер… Сердце сжалось в груди, потому что я узнала его. Это был тот самый, который я отдала и больше никогда не надеялась увидеть… Тот, что был таким тяжёлым в моей руке в ту ужасную ночь…

— Что… что это? — прошептала я, уже зная ответ, но не веря своим глазам. Мои пальцы бессознательно сжали ручки коляски.

Капитан сделал ещё один шаг, осторожно опустился на одно колено рядом, чтобы быть на уровне моих глаз. Его движения были удивительно нежными для такого крупного, привыкшего командовать человека. Он бережно положил мешок мне на колени, поверх шёлкового покрывала.

— Это ваше, Элиза, — сказал он просто, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было триумфа, только глубокая, тихая надежда и что-то… неуверенное. — Я вернул их.

Я неловко развязала шнурок дрожащими пальцами и заглянула внутрь. Мамины сапфиры. Папина ласточка. Старинная камея с профилем бабушки. Каждый камень, каждая оправа вызывали в сердце поток облегчения и благодарности. Слёзы навернулись на глаза.

— О, капитан… — голос мой дрогнул, когда я подняла на него влажный взгляд. — Как вы… как вы это сделали?

Он отвёл взгляд, смущённо. Щёки его снова залил румянец.

— Пути были… извилисты, — уклончиво ответил он. Но я видела тени под его глазами, дорожную пыль на плаще, чувствовала усталость, исходящую от него. Это стоило ему сил. Много сил. И, вероятно, не только физических. Ведь Уитмор, наверняка, часть успел продать, заложить… Вернуть всё было явно непросто — не зря его не было так долго. — Это не важно. Важно… — он запнулся, ища слова, его взгляд снова упал на мешочек у меня на коленях, потом поднялся на моё лицо. — Я просто хотел, чтобы вы улыбнулись.

И я улыбнулась. Сквозь слёзы. Искренне, широко, впервые за четыре долгих месяца. Это была улыбка облегчения, благодарности и той самой крошечной искры надежды, что он когда-то заронил и теперь так бережно раздувал…

— Спасибо, — прошептала ему. — Спасибо вам… Эдмунд…

Я впервые осмелилась назвать его по имени.

Глаза напротив широко распахнулись. Мужчина замер, словно поражённый громом. Потом что-то дрогнуло в этих глазах — какая-то плотина сломалась. Внезапно, он решительно опустился на оба колена перед моей коляской, его сильные руки легли поверх моих, сжимавших фамильные ценности.

— Элиза… Если бы я мог… Если бы я смел… Я бы отдал всё, что у меня есть, всё, что я есть, чтобы вы были счастливы. Чтобы эта тень покинула ваши глаза, — его пальцы слегка сжали мои ладони. — Я стал бы вашей защитой и опорой, пока бьётся моё сердце. Исполнял бы каждое ваше желание, ловил каждый ваш вздох. Всё, что угодно, Элиза… Всё, что в моих силах. И даже больше...

Его слова, такие прямые, такие страстные, такие честные, обожгли меня словно кипяток. Я смутилась, покраснела, но не отдёрнула рук. Его тепло, его искренность были как солнце после долгой зимы, и это заставило меня тоже собраться с духом…

— Я бы просто… — начала тихо, глядя на наши соединённые руки, — я бы просто хотела быть рядом с вами. Всегда. Позвольте мне это, капитан… Эдмунд. Позвольте мне остаться здесь… с вами, — в моих мыслях это звучало как просьба о приюте, о продолжении опеки. Я всё ещё не смела надеяться на большее.

Он глубоко вздохнул. Его взгляд стал невероятно серьёзным и печальным.

— Ох, Элиза… — он покачал головой, и в мудрых, добрых глазах читалась мучительная борьба. — Если бы… если бы я не был старым, израненным солдатом, калекой с бесполезной рукой… Тогда… тогда я бы осмелился вам предложить не просто кров, а… своё сердце и руку. Стать вашим мужем. Охранять и любить вас до последнего моего вздоха!

Старый? Раненый? Калека? Его слова прозвучали настолько неожиданно, что я растерялась.

Я смотрела на него: на его сильные плечи, на благородное лицо, на глаза, полные силы духа и доброты, на лёгкую, едва пробивающуюся седину в висках, которая делала его только привлекательнее. Неужели он не видит? Неужели он не понимает, что его старая военная рана — это ничто по сравнению с моей немощью? Что его рана — это знак чести, а не уродства?! Что он — сама сила и надежность? Он правда не видит, кто тут немощен и бесполезен?!

Но по его глазам: искренним, полным сомнения и горечи, я поняла — он действительно этого не видит. Он видел только свои недостатки, свою «неполноценность» перед моей юностью и титулом. И эта мысль была одновременно невыносима и сладостна.

Слёзы хлынули снова. Но теперь это были другие слёзы…

— Эдмунд, — сказала твёрдо, заставляя себя смотреть прямо в его глаза сквозь пелену слёз, — вы… вы прекрасный мужчина! Самый сильный, самый благородный, самый… самый нужный человек в моей жизни. Ваша рана… — я робко коснулась пальцами его больной руки, лежавшей поверх моей, — она часть вас. Часть истории, которая сделала вас тем, кто вы есть. И я… — голос снова дрогнул, но я продолжила, — я была бы счастлива… бесконечно счастлива… быть рядом с вами. Всегда. Как… как ваша жена. Если вы… если вы позволите… И действительно хотите…

Наступила тишина. Он смотрел на меня не дыша, его глаза стали огромными, полными недоверия и нарастающего, ослепительного счастья! Казалось, он пытался прочесть на моём лице правду, понять, не бред ли это…

— Элиза… — прошептал он, наконец, срывающимся голосом. — Вы… вы не шутите? Вы… вы могли бы… принять… такого, как я?

— Я принимаю вас, Эдмунд Хардфорд, — сказала я, улыбаясь сквозь слёзы и сжимая его пальцы. — Всего. Со всем вашим прошлым, с вашей раной, с вашим сердцем. Примите и вы меня. Такую… какая я есть.

Тогда он рассмеялся. Коротко, счастливо, как ребенок, и в смелых, мужественных глазах тоже блеснули слёзы. Он поднял мою руку к своим губам и поцеловал её с такой нежностью и почтением, от которых всё внутри затрепетало.

— Моя дорогая… Моя чудесная, храбрая Элиза, — проговорил капитан, не отпуская моей руки, его голос звенел чистой, незамутнённой радостью. — Я буду заботиться о вас. Всегда! Каждую минуту. Мы будем вместе. И ваша коляска… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка, — это всего лишь стул. Самый удобный стул в мире, на котором сидит моя прекрасная леди. Мы будем гулять в саду, читать книги, вышивать мои ужасные профили… — он улыбнулся, заметив пяльцы на столике рядом. — Я научу вас играть в шахматы! Поедем в Лондон, в оперу, сядем в лучшую ложу! Мир огромен, Элиза, и он ждет нас. Вместе. Всё, что вам нужно, — это позволить мне любить вас. И быть рядом.

Он не говорил о моих ногах. Не говорил о моём «недуге». Он говорил о нас. О будущем. О жизни. И в его словах, в его сияющих глазах не было ни капли сожаления или снисхождения. Была только любовь. И бесконечная, сияющая надежда…

— Вот теперь вы улыбаетесь. Это всё, чего я хотел. Всего лишь ваша улыбка, Элиза.

И я улыбалась. И плакала. От счастья. Потому что моя каменная скорлупа не треснула — она раскололась, освобождая на свет то хрупкое, тёплое, живое чувство, что зрело в глубине все эти долгие месяцы. Чувство к этому «старому, раненому солдату», который оказался самым сильным и самым любящим человеком на свете. И будущее, ещё недавно казавшееся мрачным и безысходным, вдруг распахнулось перед нами, залитое светом его любви и надежды.

Мы пройдём этот путь. Вместе.