Глава 18. Росток жизни

Элиза Грей

Четыре месяца. Сто двадцать дней, слившихся в монотонную череду рассветов и закатов за окном моей розовой комнаты. Сто двадцать ночей, наполненных тихими слезами и гулкой тишиной собственного тела, предавшего меня ниже пояса. Четыре месяца с того ужасного дня, когда мир перевернулся, и я приземлилась не просто на камни, а в бездну отчаяния.

И два месяца… целых два месяца… как его нет.

Уже зима проходит, весна скоро вступит в свои права, а его всё нет...

Миссис Торнтон сообщила мне об его отъезде с обычной своей сдержанностью неделю спустя после того, как я впервые осознала его отсутствие.

— Капитан Харфрод уехал по неотложным делам в Лондон и другие графства, мисс. Он вернется, как только управится, не переживайте.

Я кивнула тогда абсолютно равнодушно. Что значили его дела, его присутствие или отсутствие, когда моя собственная жизнь была сведена к размеру этой роскошной кровати, к неподвижным ногам под шёлковым покрывалом, к тикающим часам, отсчитывающим время до следующей смены сиделки или приёма горького порошка? Я была заключена в скорлупу собственного горя, плотную и непроницаемую. Мир снаружи — его заботы, его дела — казался чем-то бесконечно далеким, не имеющим ко мне отношения.

Но постепенно, незаметно даже для самой себя, что-то начало меняться. Как первый слабый лучик солнца, пробивающийся сквозь затянутое тучами небо после долгой зимы. Я начала замечать пустоту...

Сначала это был просто холодок в комнате по вечерам, когда портьеры уже задернуты, а лампа еще не зажжена. Не физический холод, а отсутствие… тяжёлых, размеренных шагов в коридоре. Отсутствие тихого стука в дверь перед тем, как мужчина войдёт, — всегда с почтительным поклоном, всегда с букетом в руке. Роз, лилий, астр… Каждый день новый яркий букет, как всплеск жизни в этом унылом существовании. Он ставил их в вазу у моего изголовья, иногда пытался заговорить: о погоде, о новостях из поместья, о книге, которую, может быть, мне будет не скучно послушать? Я отворачивалась. Молчала. Плакала. Но он приходил. Каждый день. Как заведённый механизм. Как… как сама надежда, от которой я отмахивалась...

И только теперь, когда этого не стало, я поняла, насколько это было ценно. Эти короткие минуты его присутствия, эта настойчивая, тихая забота, даже встреченная стеной слёз — это было то немногое, что возвращало меня к жизни. Что напоминало, что я ещё дышу, что я не совсем призрак, что кто-то, вопреки всему, всё ещё видит во мне человека, а не обузу. Его упорство было тем якорем, который не давал моему отчаянию утянуть меня в полную пучину небытия.

Незаметно для себя, я стала жить ожиданием. Слабый, дрожащий огонек надежды зажёгся в глубине души — вот-вот он вернётся! Ведь это его дом! Его поместье! Его хозяйство, его книги в кабинете, его… его распускающиеся розы в тёплой оранжерее! Он не может не вернуться. Он обязательно должен вернуться.

И с каждым днем эта надежда крепла, становясь тихим, но настойчивым ритмом моей жизни. Я начала ловить себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что утром, после туалета, первым делом спрашиваю у вошедшей миссис Торнтон или сиделки: «Капитан… он приехал? Нет новостей?» Сначала робко, потом всё настойчивее. Желание увидеть его, услышать его голос стало тем немногим, что удерживало меня на плаву, что связывало с жизнью. Это было как глоток воздуха для утопающего.

И странно — вместе с этой надеждой пришли крошечные попытки жить. Я старалась заставить себя меньше думать о том, что потеряла навсегда, и больше — о том, что ещё могу. Пусть немногое.

Меня стали вывозить в сад. Осторожно, обложенную подушками, укутанную пледами и покрывалами в специальной коляске, которую капитан, оказывается, заказал ещё в первую неделю из Лондона. Весенний воздух был прохладен и чист. Я вдыхала его полной грудью, глядя на первые, пылающие багрянцем и золотом розы в его любимом розарии. Запах их, терпкий и нежный, казался эликсиром жизни. Я наблюдала за птицами, за игрой света в ветках дубов. Мир за стенами комнаты всё ещё существовал. И он был прекрасен!

Я попросила принести книги. Те самые, которые он пытался мне читать: исторические хроники, путевые заметки. Читала сама, медленно, по несколько страниц в день. Слова обретали смысл, унося мысли от закрытых стен. А потом… потом я попросила пяльцы и нитки. Миссис Торнтон, удивлённая, но обрадованная, принесла лучший шёлк. И я начала вышивать. Сначала просто узоры. Потом рискнула… пытаясь повторить его строгий профиль, знакомый до мельчайших деталей: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок, чуть седеющие виски. Так рано поседевшие виски — ведь он ещё такой молодой мужчина! Просто ему многое пришлось пережить... И я осознала это только сейчас.

Это было трудно. Иголка выскальзывала, нить путалась. Но это было действие. Творение. Память...

Я стала чуть больше разговаривать с миссис Торнтон. О цветах, о книгах, о давних временах в Девоншире. Слова давались тяжело, как ржавые петли, но они были. Я улыбалась. Очень редко. Очень неуверенно. Но улыбалась...

И всё это время — ждала. День за днём. Час за часом. Слушая скрип колёс каждой подъезжающей кареты, замирая при каждом незнакомом шаге за дверью. Ждала его. Как маяк ждёт корабль в тумане.

И вот, в один из таких дней, когда я сидела в коляске у окна своей комнаты, — ставни были распахнуты навстречу прохладному, но ясному весеннему солнцу — вышивая очередной стежок на портрете, который получался всё больше похожим на тень, чем на оригинал… я услышала...

Не карету... Не общие шаги слуг.... А тяжёлые, уверенные и такие знакомые шаги... Знакомые до боли. Шаги, которые месяцами были фоном моей жизни, а потом на два месяца стали самым желанным звуком на свете...

Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что игла выпала у меня из пальцев. Я замерла, не смея дышать, уставившись на дверь.

Она открылась, и в проёме, запыленный, усталый, но живой, стоял он!

Капитан Эдмунд Хардфорд.

В его руках не было цветов. Но сейчас я их и не ждала. Я видела только голубые глаза, ищущие меня в комнате, полные тревоги, усталости и… надежды? В них читался немой вопрос, проживший вместе с ним все эти месяцы разлуки...

Время остановилось. Моя скорлупа треснула окончательно. Всё, что я хотела сказать: все упреки за долгое отсутствие, все слёзы, всё отчаяние — застряло комом в горле. Вырвалось лишь одно предложение, тихое, хриплое, но наполненное таким облегчением и такой тоской, что оно прозвучало громче любого крика:

— Я вас ждала...