Глава 17. Тень из прошлого

Эдмунд Хардфорд

Два месяца. Шестьдесят дней, растянувшихся в бесконечную череду мучительных мгновений. Время, отмеряемое не тиканьем часов в кабинете, а сменой врачей у постели Элизы, тихими рыданиями слуг за стеной и собственным бессильным гневом, грызущим душу изнутри.

Слова столичного светилы, мистера Эштона, все еще звенели в ушах.

— Повреждение спинномозгового нерва, капитан. В месте удара. Случай… сложный. Теоретически, восстановление возможно, но… Практика, увы, показывает иное. Радуйтесь, что сохранена подвижность рук и верхней части туловища. Как только переломы позвонков срастутся окончательно, леди сможет сидеть. С помощью, конечно. И выезжать в коляске.

«Радуйтесь»… Боже милостивый! Как можно радоваться, глядя на то, как угасает юность, как гаснет свет в тех самых глазах, что недавно сияли на ее первом балу?

И все же… Господи, как же я был благодарен, что она жива! Что она дышит, что я могу видеть биение пульса у ее тонкой шеи. Для меня уже и этого было бы достаточно. Я мог бы прожить остаток дней, лишь бы знать, что она здесь, что жизнь в ней теплится, пусть даже в этой новой, страшной форме. Моя боль, мои страдания — они не от ее немощи. Они от того, что видел, как она мучается, как ее душа истаивает в этом отчаянии. Я бы принял все, смирился бы с любым приговором врачей, если бы только она сама могла найти в себе силы жить. Но она не хочет. Она не может. И от этого — от ее безмолвного крика души — я и страдал вдвойне.

Мы бросили все силы Лондона и моих земель ей на помощь. После первого, перепуганного деревенского лекаря примчались лучшие умы столицы — Сомервиль с его электрическими аппаратами, старый Харгривз с банками и пиявками, даже молодой, дерзкий Макферсон, только что вернувшийся с лекций в Париже.

Они осматривали, щупали, терзали ее и без того измученное тело. Вливали зелья, от которых девушку тошнило. Делали болезненный массаж, от которого она скулила, как щенок. И… да, верхняя часть туловища начала отвечать.

Она начала двигать руками, поворачивать голову. Но ноги… Ноги остались мертвым грузом под шелковым покрывалом на роскошной кровати с балдахином, что я велел установить в самой светлой, самой прекрасной комнате восточного крыла, рядом с моими апартаментами.

Комнату отделали за три дня. Розовый шелк на стенах, новые турецкие ковры, бледно-золотая мебель, горы цветов… Я сам каждый день приношу свежий букет: то алые розы и белые лилии, то нежные фрезии… Ставлю их в хрустальную вазу у изголовья резной кровати.

Ради одной лишь тени улыбки… Ради проблеска жизни в ее глазах…

Но тщетно.

Ответом на все усилия, на всю роскошь, на мои робкие попытки заговорить, почитать что-нибудь легкое, следует лишь один ответ: Слезы.

Бесконечные, тихие, отчаянные слезы.

Она отворачивается к стене и молчит. Или плачет… Плачет так, что кажется, вот-вот иссохнет от слез.

Миссис Торнтон, миссис Эббот, а так же нанятые за бешеные деньги опытные сиделки — все они сменяют друг друга у ее постели, пытаясь уговорить поесть, выпить бульону, сменить позу. Но она лежит словно статуя — хрупкая, неподвижная, разбитая. Я готов был бы отдать здоровую руку, состояние, душу, лишь бы увидеть, как она снова засмеется, как тогда, на балу у леди Кармайкл…

Но я бессилен. Бессилен перед ее горем и перед диагнозом этих чертовых эскулапов, которые только разводят руками: «На всё воля Божья, капитан. Терпение и уход. Больше мы ничего предложить не можем».

Бессилен перед тем, что единственное, что для меня было бы счастьем — ее жизнь — для нее самой стало проклятием…

Я брожу по дому как призрак. Из угла в угол в кабинете, где каждый листок бумаги напоминает о делах, заброшенных ради нее. По саду, где зимний ветер носит хлопья снега, где его завывание кажется насмешкой над моей бесполезностью. По коридору мимо ее двери, за которой царит гробовая тишина, прерываемая лишь редкими всхлипами. Но даже они лучше, чем гробовое молчание. Живее…

Вина гложет меня, острее любой физической боли. Я не уберег ее. Дважды. От Уитмора. И от нее самой, отчаянной и безрассудной. Теперь она прикована к этой проклятой кровати, а я прикован к своему чувству долга и этой безнадежной тоске…

Именно в такой момент, когда я стоял у камина в кабинете, бессмысленно ворочая кочергой потухшие угли, вошел Бенсон. Лицо его, обычно непроницаемое, было напряжено.

— Сэр, мистер Джеймс здесь. Ждет в вестибюле. Говорит, дело не терпит отлагательств.

Джеймс. Мой лучший «соглядатай», человек, чья способность находить нужные нити в темном клубке лондонского дна не раз меня выручала. Я кивнул, отбросив кочергу с глухим лязгом.

— Пусть войдёт.

Джеймс вошел стремительно. Остановился и сдержанно поклонился. Его одежда была покрыта дорожной пылью, а глаза горели усталым, но удовлетворенным огнем.

— Капитан Хардфорд.

— Джеймс, — Я указал на кресло, но сам остался стоять, спиной к камину. — Вы нашли его?

— Нашел, сэр. — Голос Джеймса показался мне весьма довольным. — Лорд Чарльз Уитмор действительно скрывался под вымышленным именем в Брайтоне. В дешевых меблированных комнатах у доков. Играет по-маленькому, пьет портвейн посредственного качества и… — Джеймс сделал многозначительную паузу, — не расстается с небольшим, но весьма увесистым бархатным мешочком. Судя по характерным очертаниям внутри, там не монеты…

Драгоценности… Те самые. Последняя память о чете Грейс, о родителях Элизы и моём старшем друге, проданная за призрачный шанс спасти мою жизнь этим ангелом.

Я медленно подошел к массивному сейфу, встроенному в стену за портретом отца. Больная рука, привыкшая к комбинации, уверенно повернула диск. Дверца открылась с тихим щелчком. Внутри лежали папки с документами, фамильное серебро… и внушительная пачка банкнот, а также несколько мешочков с золотыми соверенами. Не все мое состояние, но значительная часть личных средств — доходы с поместья, отложенные на расширение ферм, инвестиции. Я вынул крупную сумму — больше, чем предполагал потратить за последний год. Бумажник мой не вместил бы и половины, так что я взял прочный кожаный саквояж.

Горло придавило тяжестью поступка, который мне предстояло совершить. Встретиться с ним. Говорить. Торговаться… Отдать свои деньги этому человеку, этому разорителю девичьих жизней и надежд, за то, что он и так выманил обманом? Даже сама мысль вызывала тошноту. Хотелось закончить ту самую дуэль, что прервала юная леди, но…

Но Элиза сама решила отдать драгоценности… Отчаянный, безрассудный поступок, но он был ее выбором. Забрать их силой теперь — значило бы обесценить ее жертву, пусть и безумную. И поставить себя на один уровень с Уитмором. Я был джентльменом. Офицером. Пусть сломанным, но честь оставалась последним, что у меня было. И я бы никогда не пошел на это…

— Пойдем, Джеймс, — сказал твердо, поворачиваясь к помощнику. — Мы едем в Брайтон. Я выкуплю у мистера Уитмора то, что ему не принадлежит. Готов торговаться до последнего соверена. Но мы с тобой выкупим каждую камею и каждый бриллиант. Всё, что по праву принадлежит леди.

Джеймс поднял бровь. В его опытных глазах мелькнуло удивление, смешанное с пониманием. Он знал, что поместье приносит стабильный доход, но сумма была более, чем серьезной.

— Сэр? Вы уверены? Этот тип… он может запросить целое состояние. Или отказаться наотрез, просто из вредности.

— Тогда я заплачу его «целое состояние», — ответил я, укладывая саквояж. Готовность отдать значительную часть своих накопленных средств ради этой цели не делала меня нищим, но была ощутимой жертвой. — А если откажется… — я сделал паузу, глядя в окно, где хмурилось осеннее небо, — тогда мы найдем другой путь. Законный. Через суд. Через его кредиторов. Но силой — нет. Эти драгоценности должны вернуться к ней чистыми. Как ее слезы. Как ее память о родителях. Без тени насилия, которое ее и так сломало. Но… Если он с тобой поссорится, и вы решите драться, то я готов принять удар на себя.

По лицу мужчины скользнула понимающая ухмылка. Не думаю, что у этого труса хватит смелости на повторную дуэль. Но… Вдруг?

Я взял со стола трость. Мою верную опору с недавнего времени. После происшествия с Элизой, я вдруг очень легко смог принять собственную неполноценность. Я посмотрел на нее так, как сейчас смотрю на девушку. Она жива, она может дышать — это уже счастье, которое нужно ценить. Ценить жизнь. Сейчас я начал ценить и свою…

— Мы выезжаем сию минуту, сэр? — спросил Джеймс, уже направляясь к двери.

— Сию минуту, — подтвердил я. — Чем быстрее мы вернем леди Элизе то, что ей дорого, тем быстрее… — Я запнулся. Я хотел сказать «тем быстрее она поправится», но знал, что это ложь. Драгоценности не вернут ей ноги. Но, может быть… может быть, они вернут ей каплю надежды? Или просто напомнят, что не все в этом мире — ложь и предательство?

Мы вышли. Я бросил последний взгляд в сторону восточного крыла, где за закрытыми ставнями в розовой комнате плакала хрупкая маленькая леди и мысленно прочитал молитву. Я уезжаю, чтобы привезти ей не месть, а память… И надежду, что этот мешочек с драгоценностями сможет стать первым камнем в фундаменте ее возвращения к жизни…