Глава 16. Каменное пробуждение

Сознание возвращалось урывками, словно черные и густые тени. Я то снова была счастлива вместе с родителями, в солнечной гостиной нашего старого дома в Девоншире, смеялась над шуткой отца, чувствовала теплую руку матери на своей щеке. То шла по темным, зловонным улицам Лондона, видела холодный камень фасада дома лорда Уитмора и ощущала тяжелый мешочек с драгоценностями в своей руке. То неслась на взбрыкнувшей Белле сквозь багровый закат. Земля вновь и вновь уходила из-под копыт лошади, и неумолимая, острая боль в спине раз за разом маячила впереди… Наконец, с усилием, словно продираясь сквозь толщу воды, я открыла глаза.

Первое, что я осознала — запах. Незнакомый. Не слабый аромат лаванды или пчелиного воска, как в моем лондонском доме или прежнем домике у озера в Хартфилде. А здесь пахло… мужчиной… Дубом, кожей, табаком, мылом с резковатой ноткой, чистым бельем и… еще сильнее лекарствами. Резкий дух камфоры, что-то горьковатое, травяное, слабый металлический привкус в воздухе.

Я лежала… Не в своей постели… Не в знакомом месте…

Медленно переведя взгляд, оглядела большую солидную комнату с высоким потолком и стенами, оклеенные темными, чуть выцветшими обоями с незаметным узором. Тяжелые темно-зеленые портьеры висели на единственном окне, сквозь щель между ними пробивался узкий луч дневного света. Впереди — большой, но основательный камин с потухшими углями. Рядом стоял простой дубовый туалетный столик с зеркалом, кувшином и тазом. Небольшая книжная полка с потертыми корешками. И кровать. Широкая, дубовая, с высоким изголовьем и темным балдахином. На ней я и лежала… Это была спальня капитана. И его кровать… Меня принесли сюда.

И тогда я заметила его самого…

Мужчина сидел в глубоком кожаном кресле недалеко от кровати, спиной к слабому свету от окна. Его голова была запрокинута на высокую спинку, рот чуть приоткрыт. Лицо… Боже, его лицо! Осунувшееся, серое от усталости. Его пересекали глубокие, резкие тени под глазами, будто впадины. Щеки впалые, покрытые густой, колючей на вид щетиной, отливавшей сединой на висках. Волосы, обычно аккуратно зачесанные, были всклокочены, словно он постоянно проводил по ним рукой.

Эдмунд спал. Но сон его был беспокойным, тяжелым; брови сведены в мучительную складку, пальцы одной руки судорожно сжимали подлокотник кресла. Он выглядел так, будто не спал много дней. Будто сам прошел через ад…

Мне захотелось позвать его. Сказать… что? Что я проснулась? Что мне страшно? Что я в его доме? Но голос не слушался. Горло пересохло. Я попыталась пошевелить рукой, чтобы дотянуться до него, разбудить. Но рука не шевельнулась. Ни на йоту. Странное, ледяное онемение сковало ее.

«Отлежала», — мелькнула здравая мысль. Я же долго лежала неподвижно…

Я попыталась сжать пальцы…

Ничего. Совсем ничего…

Ни малейшего трепетания мускулов… Паника, мелкая и холодная, начала подползать к горлу. Я перевела взгляд на другую руку, лежащую поверх пледа. Попыталась поднять ее…

Ничего. Абсолютная, мертвая неподвижность. Как у куклы!

Ноги!

Надо пошевелить ногами!

Я сосредоточилась изо всех сил, посылая команду: Двинься! Хотя бы пальцем ноги!

Глубоко внутри, где-то в спине, отозвалась тупая, ноющая боль, как далекий набат. Но ноги… ноги не откликнулись… Они лежали под пледом, тяжелые, чужие, не принадлежащие мне. Я не чувствовала их веса, не чувствовала ткани пледа на коже. Ничего…

Ужас, настоящий, первобытный ужас, начал подниматься волной из глубины… Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни приподняться! Я не могла пошевелиться!

Только глаза испуганно трепетали, да дыхание, ставшее частым и поверхностным, еле заметно шевелило грудную клетку…

Я была заперта в своем неподвижном теле, как в каменном саркофаге!

— Н-нет… — хриплый стон вырвался из моего горла. Не громкий, но в гробовой тишине кабинета он прозвучал, словно крик вороны.

Капитан вздрогнул всем телом. Его глаза мгновенно раскрылись — красные, воспаленные… Он быстро оглядел комнату, а потом впился в меня взглядом, не веря…

— Элиза? — мужской голос был хриплым, сдавленным. Он резко наклонился ближе, крепкая рука инстинктивно потянулась к моему лицу, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. — Элиза? Вы… проснулись? Вы меня слышите?

Я открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, животный звук паники. Слезы хлынули из глаз, горячие и бессильные, заливая виски. Я не могла даже вытереть их, лишь чуть заметно качая головой — единственное, на что была способна. Я не могла ничего!

— Шш… тише, тише, — он заговорил быстро, сдавленно. А его рука наконец коснулась моей щеки. Хоть кожа на ладони была грубой, но прикосновение дарило невыносимую нежность. Он смахнул горькие слезы большими пальцами обеих ладоней и взял мое лицо в свои руки. Его глаза лихорадочно блестели. — Слава Богу! Слава Всевышнему! Вы живы! Вы пришли в себя! — В его голосе прорвалось такое глубокое, такое сырое облегчение, что оно на миг приглушило мой собственный ужас. Всего на секунду! Сейчас он смотрел на меня, как на чудо. На долгожданное чудо! — Вы так долго… Мы так боялись… Ох, Элиза!

Но его радость, его облегчение были для меня невыносимы. Они лишь подчеркивали мою беспомощность. Я собрала все силы, пытаясь сформулировать слова, вытолкнуть их сквозь комок страха в горле.

— Я… Не могу… — Слезы снова затуманили взгляд. — Не могу… пошевелиться…

Я зажмурилась, не в силах смотреть на мужское лицо, когда он поймет…

— Ничем… Капитан… Что… что со мной?!

Наступила мертвая тишина. Давящая. Я чувствовала, как его рука замерла на моей щеке. Как его пальцы вдруг похолодели. Как его дыхание остановилось…

Я открыла глаза.

Он побледнел. Не просто побледнел — его лицо стало мертвенно-пепельным, как у человека, увидевшего призрак. Все следы радости, облегчения, мгновенно испарились, оставив только ледяной, всепоглощающий ужас. Голубые глаза, широко раскрытые, смотрели не на меня, а сквозь меня, в какую-то бездну.

Он понял. Понял значение моих слов…

— Господи… — вырвалось у него хрипло. Он резко отдернул руку, словно от огня. Вскочил с кресла так стремительно, что оно грохнулось об пол. — Нет… Элиза, нет… — заговорил он быстро дрожащим голосом. Метнулся взглядом по комнате, словно ища ответа на стенах. Потом его взгляд снова упал на меня, полный невыразимой муки и вины. — Не бойтесь! Держитесь! Я сию минуту! Лекарь здесь, в поместье! Я приведу его!

Он не стал тратить время на утешения, на обещания, что все будет хорошо. Он понял, что это ложь… Как и я… Такое не лечат…

Он развернулся и стремглав вылетел из комнаты. Я слышала, как его тяжелые, быстрые шаги затихли в коридоре, как он что-то дико крикнул вдалеке, вероятно, слуге…

Но дверь захлопнулась, а я осталась одна. В огромной, чужой, мужской комнате. В полной, парализующей тишине…

Слезы текли по вискам, попадая в волосы. Я не могла их остановить. Не могла повернуть руку. Не могла пошевелить даже мизинцем.

Остался только страх. Страх глубже, чернее, ужаснее всего, что я знала до сих пор. Страх, что так будет всегда. Что каменное пробуждение в спальне капитана — это навсегда…

И радостные крики «Вы живы!» звучали сейчас в ушах горькой, страшной насмешкой…

Жива? Да. Но кому нужна такая жизнь?