Глава 15.3

Последние лучи заходящего солнца, словно расплавленное золото, заливали каменные стены Хартфилда. Они цеплялись за острые грани крыш, заливали теплом вековые дубы у парадного входа, превращали оконные стекла главного дома в пылающие факелы. Мы миновали ворота и знакомые очертания: конюшни с запахом сена и кожи, дымок из трубы кузницы, аккуратные грядки огорода.

На меня волной обрушились обрывки щемящих воспоминаний. Здесь, среди этих камней и деревьев, под присмотром добрых, но чужих людей, я хоронила своих родителей по кусочкам, день за днём. Здесь старый Том повесил для меня качели… Здесь миссис Эббот приносила горячий шоколад, когда я плакала в своей комнатке в домике у озера… Каждый камень, каждое окно дышали тихим горем и крошечными утешениями прошлого.

На подъездной аллее, ведущей к дому, тут и там замерли знакомые фигуры.

Старый кузнец Барнс удивлённо приоткрыл рот при виде нашего неожиданного кортежа. Он замер с молотом в руке, а закопченный фартук колыхнулся на ветру. Две молодые служанки, неся тяжёлые корзины с поздними яблоками и корнеплодами, резко опустили их на землю и присели в глубоком реверансе, смотря на меня широко раскрытыми глазами. У коновязи конюх Том, узнав меня, резко сдёрнул свою потрёпанную фуражку, почтительно склонив голову. Я смущённо кивнула, стараясь держать спину прямо, несмотря на пронизывающую усталость во всех мышцах. Их простые, доброжелательные лица, их молчаливое почтение — словно эхо той заботы, что окружала меня здесь в трауре, — вызвали внезапный комок в горле.

«Таким людям, такому дому нужна хозяйка под стать», — пронеслось в голове. — «Такая же добрая, как капитан, и такая же умная…»

Именно в этот момент, когда я скользила взглядом по знакомым лицам, всё и перевернулось. Из-под густого куста боярышника у самой обочины, испуганное грохотом кареты и топотом копыт моей Беллы, метнулось что-то гибкое и стремительное. Змейка. Небольшая безобидная ужовка, спешащая укрыться в осенней листве. Её чешуйки блеснули на мгновение в косых лучах солнца. Но для моей гнедой кобылы, измученной долгой дорогой, от природы нервной и чуткой, этого мелькающего движения хватило с лихвой.

Белла взвилась на дыбы с пронзительным, диким ржанием. Я инстинктивно потянула поводья, но было поздно. Мои ноги, уставшие и онемевшие от долгой езды в неудобном боковом седле, потеряли опору и слетели со стремён. Длинная юбка амазонки запуталась вокруг ног, мешая движению. А главное — плотная вуаль, спасавшая от любопытных взглядов и ветра, теперь стала предательской пеленой, застилавшей пол-обзора. Я видела только мелькающую землю, испуганную морду Беллы и небо, окрашенное закатом.

— Стой! — крикнула я, пытаясь перехватить поудобней поводья, но руки, затёкшие от долгого напряжения, не слушались. Белла, почувствовав ослабление повода и мой испуг, рванула вперёд. Не к дому, а вбок, по неровной ухабистой дорожке, ведущей к саду. Удар копыт о кочку — и поводья вырвались из моих ослабевших пальцев совсем.

— Миледи! — донёсся отчаянный крик грума Джона. Где-то позади вскрикнула миссис Торнтон.

Но я уже не слышала их. Мир сузился до бешеного галопа подо мной, до ударов сердца в висках, до ветра, рвущего вуаль и режущего глаза. Я вцепилась в гриву изо всех сил, стараясь прижаться к шее лошади, но каждый ухаб, каждый резкий поворот грозили сбросить меня. Поза в боковом седле была смертельно неудобна для такой скачки — я болталась, как тряпичная кукла, не имея возможности плотно обхватить лошадь ногами.

— Элиза! — этот крик пробился сквозь грохот копыт и свист ветра. Резкий, полный ужаса. Капитан! Он увидел меня. Он был здесь!

Надежда мелькнула на долю секунды.

Но Белла, обезумев от страха, рванула в очередной раз, увидев мелькнувшую тень от дерева. Сильнейший рывок — и меня подбросило вверх! Я на мгновение зависла в воздухе, увидев багровое небо, тёмные ветви дубов и чью-то стремительно приближающуюся фигуру…

А потом — удар!

Оглушительный, жестокий.

Спина, чуть ниже лопаток, ударилась обо что-то невероятно твёрдое и острое — вероятно, о край каменного бордюра у садовой дорожки или о торчащий валун. Беглая, обжигающая боль пронзила всё тело, вырвав из груди не крик, а лишь хриплый стон. Затем мир резко накренился, потемнел и растворился в беззвучной, холодной пустоте. Последним ощущением было лишь всепоглощающее, ледяное отчаяние: «Я всё испортила… снова…»