Эпилог

Два года спустя

Я открываю глаза и первое, что вижу это солнечный свет, пробивающийся сквозь легкие шторы, а второе — пустую половину кровати рядом.

Бархаг уже встал. Как всегда.

Прислушиваюсь к звукам дома, но слышу в ответ только тишину. И это очень странно. Обычно в это время Том уже вовсю шумит, требуя внимания. Но сейчас в доме почти тихо, только слышно пение птицы за окном.

Спускаю ноги с кровати, натягиваю халат и иду на запах кофе.. В столовой Бархаг сидит в кресле с Томхардом на коленях. Мой сын, которому через месяц исполнится полтора года, сосредоточенно откручивает детали от игрушечного паровоза, пытаясь разобраться, что там внутри, какое чудо заставляет паровозик гудеть и ехать вперед.

Он унаследовал от отца любовь к механизмам, улыбаюсь я.

— Доброе утро, — привлекаю их внимание.

Бархаг поднимает голову, и его лицо расплывается в улыбке. За два года он совсем не изменился, такой же огромный, сильный, с суровыми чертами лица, которые смягчаются, когда он смотрит на меня или на сына.

— Доброе утро! Том решил, что мы должны заказать тебе пирожных, потому что ты самая красивая , — он кивает на тарелку с пирожными и подмигивает мне.

На столе  мои любимые, с заварным кремом и шоколадной глазурью. Я беру одно, откусываю. Очень вкусно, но на первом же укусе чувствую, как желудок мягко, но настойчиво протестует. Отодвигаю тарелку.

Бархаг замирает. Его взгляд скользит от отодвинутого пирожного к моему лицу, и я вижу, как в его глазах загорается понимание.

— Опять? — спрашивает он.

— Не начинай, — я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю рукав халата. — Это же просто утро, а утром есть пирожные…

— Марта, это уже четвёртое пирожное за эту неделю, которое ты не можешь доесть, — он встаёт, осторожно пересаживает Томхарда на стул и подходит ко мне. Садится рядом. Его огромная ладонь накрывает мой ещё плоский живот. — Ты думаешь, я не заметил? Те же симптомы, что и два года назад.

Я вздыхаю и накрываю его руку своей.

— Я ещё не проверяла, Бархаг. Может, просто устала. Томми плохо спал в последнее время.

— Да– да, — Бархаг смотрит на меня хитрющими глазами, — что-то такое я уже помню. Два года назад ты тоже говорила, что просто устала…

Два года. Целых два года с того безумного дня, когда мы поженились в полупустой управе, без фаты и свадебного платья, без гостей, с двумя случайными свидетелями.

А сегодня причина моей усталости той двухлетней давности разбирает паровоз, забравшись на колени к папе.

Позже, когда Томхард укладывается на дневной сон, Бархаг вдруг говорит:

— Кстати, Марта, пришло письмо из столицы. Знакомый из канцелярии сообщает.

Я настораживаюсь, хотя знаю, что дурных вестей быть не может. Все враги остались в прошлом. Да и голос Бархага звучит расслабленно.

— Лорренгхайм, — продолжает он, — окончательно этапирован в отдалённые рудники. Его апелляции отклонены. Тридцать лет каторжных работ на рудниках.

Я молчу. Тридцать лет. Воспоминания о том, как “жених” смотрел на меня безумными глазами, как кричал о моём даре, о рецептах и миллионах, — всё это теперь кажется далёким, почти нереальным.

— Даже не знаю, что лучше, — размышляет Бархаг вслух, — поступить как твой отец и мачеха, и отбыть на каторгу без кругов апелляций и жалоб, то ли жаловаться, как Лоренгхайм. В итоге чета Деворо  отбыли уже полтора года, даже чуть больше, из назначенных им двадцати пяти лет, а срок Лоренгхайма только начнётся в следующем месяце.

Я смотрю в окно. В нашем саду отцветают яблони, лепестки осыпаются на дорожку нежным бело-розовым ковром. Почему-то мне не больно от того, что говорит мой муж. Два года назад, когда я в последний раз видела всех троих нынешних каторжников в моём особняке, я уже попрощалась. И не с родителями, а с чужими людьми, которые носили мою фамилию.

— Они сами выбрали свою дорогу, — говорю я то ли себе, то ли мужу, не знаю.

— Профессор Терволен, — добавляет он, — Помнишь его?

Я киваю. Конечно, помню, и вряд ли смогу забыть.

— Так вот. Его же по моему ходатайству перевели из столицы в провинциальный университет где-то на окраине империи, где он пишет теоретические работы, никому не нужные и живёт себе тихо и неприметно. Я не стал его преследовать тогда, но предупредил: если узнаю, что он снова приблизился к исследованиям живых проводников, то лишу всего. А если приблизится к тебе, то просто откручу ему голову.

— Он боится тебя, — замечаю я.

— Правильно делает!

Я вспоминаю еще одного “героя” нашего знакомства с мужем.  После того, как всё улеглось, Эдгар уволен без выходного пособия, как и заслуживал. После суда над Лорренгхаймом он понял, что ему лучше покинуть империю. Эмигрировал в в соседнее королевство, открыл там маленькую транспортную контору. Дела идут из рук вон плохо, говорят, он едва сводит концы с концами.

Мысли перепрыгивают в наш первый день в качестве мужа и жены, когда мы приехали из городской управы. Воспоминания оживают в моей голове так ярко, будто это было только вчера. Дом Бархага оказывается совсем не таким, каким я представляла его раньше. Не мрачной крепостью промышленного магната или холодным дворцом, а самым настоящим живым домом. Большим, тёплым, наполненным мягким светом ламп, запахом дерева, книг и кофе.

Когда мы переступаем порог, слуги замирают, увидев нас вместе.

Лоана вскрикивает первой.

— Госпожа Марта?!

Я улыбаюсь, не ожидав встретить её здесь.

Бархаг рядом довольно хмыкает:

— Уже госпожа Моггарн, — поправляет он Лоану.

Кажется, орчанка сейчас расплачется от счастья. Мы обнимаемся с ней, обе довольные тем, что будем жить под одной крышей. Лоана поздравляет нас с браком, после чего Бархаг подхватывает меня на руки и быстро поднимается по лестинице:

— Что ты делаешь? — смеюсь я смущённо.

— Уношу жену спать.

— Какой ты всё-таки собственник, мистер Моггарн.

Он смотрит на меня сверху вниз так, что сердце снова начинает биться быстрее.

— Теперь уже законный! Так что миссис Моггарн не вырывайтесь и смиритесь со своей судьбой. Теперь ты полностью моя!