Глава 47

Агеев

Оторваться от Славской смерти подобно, но с большим трудом мне удается. Как впрочем, удается почти без зазрения совести собрать разорванные трусики и аккуратно сложить на пуфик.

Что поделать, если я медведь?

Машка спит, замотавшись в плед. Умаялась. Мы пошли на второй и на третий раунд, пока мне по затылку не прилетело, что резинки надо купить, прежде чем вот это все. Резинки купить. Ага, понятно. Купить-то куплю, куда я денусь. Только использовать зачем?

Ладно, проверяю передний карман штанов, выуживаю оттуда пару пакетиков и иду на кухню, где в мусорке все утилизирую.

Утро такое бодрящее, что меня штырит прямо с самого начала.

Беру сегодня тачку и качусь в центр. Во-первых, как истинный джентльмен, свою женщину надо накормить, и накормить сытно.

Во-вторых, я выебнуться хочу. Это безусловное желание любого половозрелого мужика.

В-третьих, чтобы классно выебнуться, надо задать планку и постоянно повышать. Я в этом мастер-ломастер.

Торможу возле модного рестика, сверяясь с часами. Ну срань господня, конечно, кто в такое время открывается? Я и сам глаза не продираю в такое время.

Но нет…прищуриваюсь и вижу, что все-таки открыты. Паркуюсь в неположенном месте, и хуй с ним. Иду в припляс к заведению и ныряю в него, наобум совершаю заказ. Беру сразу много всякого разного, явно вкусного. Ценник вообще не колышет.

Моргаю быстро, потому что темнота моментально рождает картинки Маши подо мной, плотно прижатой, прямо максимально близко, когда я целую ее в губы и спускаюсь вниз жаркими поцелуями. И когда она в ответ льнет ко мне.

Все глаза продрал и пялюсь на барную стойку.

— Утро доброе, — звучит угрюмое за спиной. Вах-вах, папенька, серьезно?

— И вам не хворать, а вы у нас, значится, следите за мной? — поворачиваюсь и дружелюбно улыбаюсь. Чего мне с ним делить? Маша и так моя на веки.

Славский-старший лишен того же уровня энтузиазма, что есть у меня. Ну и ладно, ну и пусть. Тоже мне трагедия. Он коротким кивком указывает на столик у окна.

Ясно, сейчас будет серьезный разговор, от которого мои яйца должны свернуться в комочек. Какой-то явно не очень мягкий, по его мнению. Надо признаться, что выглядит он хероватенько.

По лицу как будто бульдозером проехались. Ну что ж, неужели я настолько плохой вариант, папенька? Ладно тебе, батюнь, ты с моим неплохо пиздел тогда в рестике, а что сейчас? Уже все? Рожей не вышли?

Может мы без научных званий и до министров далеко, но при бабле, а что тебе еще надо, свинья ты наглая?

Садимся за стол, от мужика несет ненавистью в мою сторону.

— Ну-с, я сплошные уши, — упираюсь в спинку дивана и с прищуром пялюсь на своего будущего, прости господи, родственника.

— Вчера я наговорил всякого, этим не горжусь.

Опа. Надо же, неужели извиняться будет?

— Ну для, для академика, или кто вы там, сорян, не в курсе, не очень было вежливо. Я бы сказал, пиздец как невежливо, — сипло шепчу, на что он щурится, как будто я ему нассал в тапки. Да, с матом я пацан. Да, терпи, потому что я тебя терплю, и вчера даже по наглому личику не прописал, а ведь было за что!!

— Перейду сразу к делу. Сколько денег ты хочешь за то, что оставишь мою дочь в покое?

Я сначала охуел так, что выхуеть не смог. Дальше меня прибивает чем-то тяжелым по голове. Поверить ушам своим не могу. Первым протест топлю за непроницаемым выражением лица. Конечно, в мышцах пульсацию ты хер успокоишь. Сейчас прописать ему промеж глаз, чтобы хуйни такой больше не рожал своим паршивым ртом, но это же батенька Славской. Нельзя.

Отпидорасить его нельзя, потому что меня она потом раком поставит словесно, взглядом, а еще хлеще — бросит к чертовой матери.

— Я не понял. Вы мне сейчас что предложили? — хрипло переспрашиваю.

— Я тебе предлагаю все, что ты захочешь, если ты оставишь мою дочь в покое!

Во взгляде папеньки творится полный пиздец. У меня внутри не меньше. Сжимаю руки до характерного хруста, который слышу на периферии.

— А хуйню нести вас тоже в вашем министерстве учат пиздеть налево и направо.

— Рот закрыл и слушаешь меня так внимательно, как только способен, — повышает голос он, гаркнув так, что персонал заведения синхронно головы поворачивает на нас.

— Знаете, уважаемый министр, на меня голос повышать нельзя. Я нервный, могу и по роже вашей ученой прописать. Меня в моменте останавливает только ваша дочь, потому что я пиздец люблю ее. А это нехуевый такой двигатель прогресса по моей адекватной реакции на все то, что вы несете своим паршивым ртом. Я буду так великодушен, что ни словом, ни делом не дам понять ей, что вы все это мне спизданули. А теперь выпивает таблеточку кто синюю, кто красную и на кислород, блядь.

— Ты наиграешься и бросишь. Ты думаешь, я не видел таких, как ты, которые думают тем что в штанах. Я свою дочь растил не для такого ублюдка малолетнего, как ты. Что ты, что папаня твой, одного поля ягоды! Ни морали…

— Ни морали, ни воспитания, ни сожаления на этот счет. Облико аморале, уважаемый. Пиздеть на меня можно сколько угодно, а на батю моего не советую… Повторюсь, я нервный! — резко дергаюсь вверх, и оставляю министра. Меня штырит так, что я в сантиметрах от нехуевого замеса. — И запомни! Батя у меня мировой. И не надо бочку на него катить. Он не бандос какой, а честный бизнесмен! Еще раз услышу кривой вздох — забуду свои обещания, — бросаю напоследок, нервно передергивая плечами.

— Вы оба без царя в голове. Ты ее растоптаешь.

— Демос блядь кратос, нам царь не нужен!

— Тебе восемнадцать, а ей двадцать пять. Что ты можешь ей дать, сосунок? Обеспечить? Или только отца будешь доить.

Мне выдают оплаченный заказ, и я резко дергаю бумажный пакет, весь на нервах вибрирую.

Девица потрясенно смотрит на меня, не пытаясь скрыть заинтересованности в нашей милой беседе. Нус, блядь. Видит бог, пытался быть вежливым.

— Все что даю, она с радостью принимает. Вопросы? Ну и нахуй с пляжа тогда.

Маша

Я не видела и не общалась с отцом месяц. Ровно тридцать дней прошло с того мучительного, постыдного и абсолютно ненормального разговора в моей квартире, когда я в полной мере ощутила все прелести дрянного характера отца.

А еще я ощутила себя грязной. Ни один прием пенной ванны не обходится без методичных попыток содрать с себя кожу.

А еще мне стыдно.

Мне безумно стыдно, что все это слышал Тимур, который, напротив, проявляет себя совершенно с другой стороны. Мне страшно от собственной реакции на это все. И мне стыдно перед ним.

Очень стыдно, потому что то, что сказал отец, это грязно. И это недостойно.

И хоть я пыталась поговорить с Тимуром серьезно, он только отшучивался.

— Малыш, ну ты не делай себе головняк на ровном месте. Ну не зашел я твоему бате, и че мне теперь? Переебать себе хребет? Будем бесить его вместе, пока он не изольется желчью и не придет на поклон после рождения детей. Круто я придумал?

Круто очень. Нет.

— Зато матушка твоя меня усыновить готова. Но там тогда почти инцест, а я на такое не “подписУюсь”! Да и мать у меня обидится, что обзавелся дополнительной…

Мама да, мама — это что-то на космическом потому что сейчас она проявляет совершенно другое поведение. Она разругалась с отцом до того, что переехала в городскую квартиру, оставив его за городом одного. Такого не было никогда. И я от этого чувствую себя еще более мерзопакостно, потому что выходит, что они разъехались из-за меня.

— Дочь, я молчала, когда он пытался строить тебя, лишь бы человеком стала. Я поступалась очень многим, даже там, где поступаться было никак нельзя. Я все списывала на некоторые события в его жизни и проявляла мягкую силу, а надо было по хребту! — в сердца воскликнула мама, и я не очень поняла, о чем она. Но на мой наводящий вопрос только странно отвела взгляд в сторону и промолчала.

И я понять не могу, что происходит с отцом, потому что у нас с Тимуром все хорошо. В том плане, что мы даже не ругаемся, а я была уверена, что будет. Как иначе? Семь лет разницы, шутка ли? Как минимум у нас не сходятся хоть какие-то ценности и увлечения. Но Агеев не из тех, кто пасет задних при первых трудностях.

Если бы были поводы, звоночки — да, но ничего нет, а отец так и не вышел на связь первым и не попробовал извиниться за обидные слова, брошенные как острый нож.

Агеев подходит со спины и обнимает меня, проезжаясь губами по мочке. Меня трясет всякий раз, когда он так дел. Пальцы сжимают его руку до четких отметин на загорелой коже.

— Че там, малыш, у тебя бак полный?

— Да, полный, а что?

— Ничего, спрашиваю. Вот карта. Трать как хочешь, я просто думал, что поеду заправлю тебя и пожрать что-то куплю, — протягивает мне пластик. Не кредитка, а дебет. И что?

Сердце пропускает удар. С Давидом не так было. Вообще все не так было, но я и не просила, конечно. Как любой девушке мне хотелось заботы. Топорной, и вот в стиле, на мол карту.