Глава 27

По маминому лицу я сразу поняла: Паша всё рассказал ей по телефону, причём как-то по-своему. А у меня в ушах ещё стояли его «железобетонные» доводы:

— Ты идеально мне подходишь. А всё это… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Шереметьево, — ерунда! Ты просто слишком молода, но я это понимаю.

Кажется, он упивался широтой своей души.

— Красиков, а ничего, что у тебя была другая женщина на яхте? — стиснула зубы я.

— Причины я тебе уже пояснил. Не вижу смысла повторяться. Она для меня ничего не значит, толком ничего не было — флирт, пара танцев! И не тебе меня винить…

Я чуть не задохнулась снова.

Паша замедлил ход, поглядывая в зеркало заднего вида на меня.

— Вот! О чём я и говорю! Ты слишком молода, девочка совсем. Тобой легко манипулировать, но я никому этого не позволю делать!

— Кроме себя?

Мы встряли в пробку на съезде с кольца, и Паша развернулся ко мне.

— Я имею право.

— Какое?

— Право твоего жениха. Ты сама дала согласие.

— Паша, прекрати, пожалуйста, это напоминают какую-то нелепую игру в слова! Мне просто надо поговорить с мамой, и всё! — сорвалась на крик я.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— Знаешь, правильно ещё совсем недавно существовал домострой. Женщины слишком эмоциональны, даже хорошо воспитанные, как ты. Вам нужен контроль.

— Паша, на дворе двадцать первый век!

— И что? — скептически фыркнул он. — Все разводятся, вокруг разврат и распущенность. Раньше жён выбирали по качествам, очень было правильно. Женитьба была делом не менее важным, чем покупка имения. Всё чинно, без страстей и дурости. Причём в самом высшем свете, куда и я планирую попасть. И чтобы не было вопросов, давай начистоту, Соня: я долго присматривался к тебе и понял, что ты полностью соответствуешь моим запросам: образованная, здоровая, привлекательная, прекрасно готовишь, умеешь себя вести, скромна, не болтлива, трудолюбива.

«Как племенная лошадь», — подумалось мне.

— Я же могу удовлетворить твои требования, — важно продолжал Паша. — Ведь что такое семья? Нормальная семья — это договорные отношения! И именно это мы можем дать друг другу. Я тебе — защиту, надёжность, стабильность, ты мне — здоровых детей, дом, уют.

Красиков посмотрел на меня, ожидая восторженного согласия, словно только что бриллиантами осыпал. Я покраснела от нелепости.

От человеческой твердолобости мне всегда становится неловко. И от неуклюжей бестактности, которую выдают за истину. От глупости и бесчувственности, продаваемой под этикеткой «жизненная мудрость» вообще хочется тихо, по стеночке выйти в другую комнату и притвориться, что меня тут не было.

Но ведь я была! В душе было больно, словно недействующие функции включились, не работающие ранее. Осветили туманное болото, и то, что казалось уютной прогалиной, оказалось лужей. И как я могла не видеть всего этого?!

От себя мне тоже стало неловко.

— Ладно, — добавил Паша, — если тебя не устраивают мои методы общения с коллегами, я их пересмотрю. Сделаю уступку. Мне прочие не важны, я серьёзный человек. Я всё построил для себя с нуля: жизнь в столице, карьеру, дом… И семью создам такую, чтобы не жалеть об этом. С тобой.

От каждой из сказанных им фраз меня коробило всё больше и больше, и я не выдержала.

— Ты слышишь себя, Павел?

— Естественно! И слышу, и прекрасно понимаю, что говорю. Ты вот не совсем пока понимаешь. Из-за неопытности, это простительно. Тебе всего двадцать три.

— Паша, Паша, Паша! — воскликнула я. — А любовь? Она не соответствует твоим спецификациям? Или жизнь — просто техническое задание для твоего идеального, скучного, серого существования?!

Он усмехнулся и чуть склонил голову.

— Любовь? Я считаю то, как я к тебе отношусь, — это и есть любовь. А то, что тебе напела в уши твоя Даха, — это иллюзии и пшик! У неё самой никакой любви нет — подмяла своего монстра лохматого каблуком и очень выгодно пользуется. Но сильного мужика хочется, вот она и пытается влезть и разрушить наши отношения. Вот что такое её «любовь»! Ну что ты так на меня смотришь? Или много тебе дали твои переглядывания с итальяшкой?

— Не говори так о нём! — вдруг вырвалось у меня.

Я почувствовала себя балансирующей на одном пальце на канате между свинцовым прессом и пузырьками шампанского. Захотелось развернуться и со всех ног броситься обратно, в обман хмельных паров, в ненастоящее, но такое сладкое, пьянящее и позволяющее летать чувство. Оно всё равно было лучше того, что мне предлагали за правду. Потому что я не смогу дышать свинцовой пылью всю оставшуюся жизнь!

Паша всё понял по-своему и кивнул, словно мы были на переговорах об аренде оборудования.

— Не говорить? Окей! Собственно, он того и не стоит. Не мучь себя, Сончик, я готов тебе всё простить. Уже простил. Но один раз. Так что расслабься, всё хорошо.

Сзади засигналили автомобили, потому что дорога освободилась, и Красиков как ни в чём не бывало развернулся к рулю и так же, как всегда, уверенно и непоколебимо повёл машину.

— Не надо меня прощать, Паша… — пробормотала я.

Он поднял руку, как ведущий собрания, и сказал.

— И вспоминать не будем. Случилось, окей. Тебе нужно время, скажем, акклиматизация. Месяц? Два? Пожалуйста, они у тебя есть. Мы просто едем с чемоданами домой. Просто ужинать. Спокойно. Мы нормальные люди. И за тобой мать соскучилась. Всё.

И я замолчала, внезапно осознав, что он ничего не поймёт. С таким же успехом я могла говорить о любви с карбюратором.

* * *

Но «дома» Паша с мамой переглянулись, вместе взглянув на меня, как на больную свинкой, и принялись вести себя, «как обычно». А мне по ушам резали их натянутые любезности, ужин застрял в горле. Я встала из-за стола:

— Мама, спасибо, всё очень вкусно, но я не голодна. Давай пойдём поговорим наверх?

Мама взглянула на меня, словно знала всё. И сказала:

— Позже.

И я ушла на второй этаж. Побродила по комнатам, зашла в гардеробную за нашей спальней и остановилась, думая, куда складывать мои вещи. Мысль о том, куда их везти, холодила спину, и я продолжала перебирать возможности: их было не много. В голову то и дело приходил миллиардер-философ из Монако. Но он, наверное, путешествует по морям… И это неудобно. Я достала из кармана бумажку с его телефоном и положила обратно.

Нет, я всё равно тут не останусь! Но никому на голову прыгать не буду. Достаточно уже, нарешалась проблем чужими руками. Нет, теперь только сама. Просто надо собраться с мыслями, перестать думать о Луке и спокойно всё обдумать.

Возможно, завтра надо посмотреть на аренду квартир? Или комнат? Перевестись в другой отдел в компании. Только бы мама меня поддержала!

* * *

Мама заглянула минут через пятнадцать, остановилась на пороге, поправила серую кофточку, розовый манжет и вздохнула. Я пошла к ней, не зная, с чего лучше начать. Совсем близко коснулся меня запах знакомого тепла и духов с нотками сладкого востока — мама любит привкус сандала. В выбранной строгой кофточке, прямой юбке и в туфлях она была похожа на экономку, и это мне совсем не нравилось. Я улыбнулась, пытаясь уловить на языке нужное слово.

— Мама…

— Я ожидала совсем другого от вашего приезда, Соня, — сердито сказала она, поправив и без того безупречно уложенную светлую прядь элегантно остриженных волос.

Она привычно поджала губы, и я поняла, что просто не будет.

— Мам…

— Не надо! — перебила меня она. — Павел мне всё рассказал. Про твою легкомысленность и шашни! Мне всегда не нравилась твоя Дарья! Это она виновата!

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Но, мам, при чём тут Даха? Я просто не люблю Пашу. И не хочу жить с ним. Я это совершенно точно поняла.

— Прекрасно! — губы мамы скривились в нервной усмешке. — Просто прекрасно! А мне что прикажешь делать? Снова краснеть от стыда за тебя?

— Не надо краснеть! — воскликнула я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ведь Паша тоже меня не любит! Для него отношения — просто сделка!

— Вот оно что! — скрестила на груди руки мама. — Вот как ты заговорила! Благородный молодой человек, замечательный во всех отношениях, сначала спас нас из той ужасной ситуации, тебе не нужно напоминать или память отшибло? Он мог бы просто пользоваться тобой, но нет! Павел приходит ко мне со всем уважением, просит твоей руки! И я даю согласие! Между прочим потому, что знаю, что и ты его дала! И теперь как? Предлагаешь мне пойти к Павлу и сказать, что мы обе передумали? Ах, вот такие мы легкомысленные! И только потому что ты вдруг решила, что любовь выглядит иначе? Да ты понятия не имеешь, что это такое!

— Не вздумалось… — пробормотала я, чувствуя привычную и такую тяжкую вину на плечах, но осмелилась вскинуть на неё глаза и добавить: — Мам, но любовь на самом деле другая.

— Любовь? Ну, посмотри на меня! — развела руками мама, стройная, подтянутая и совсем ещё не старая, но почему-то привыкшая играть роль пожилой… — Вот она я, вышла замуж по любви в двадцать лет! И знаешь, что? Твой отец изменил мне уже через год, когда я была беременна! Я простила его ради тебя, ведь тебе нужен был отец! Я отдала себя в жертву тебе, твоему прекрасному папочке, которого ты всегда боготворила! И что? Он и с тобой себя повёл, как ничтожество, нахапал кредитов где ни попадя — прекрасное наследство! И ведь брал, когда уже знал, что жить осталось недолго! А куда эти деньги он потратил, знаешь, знаешь?!

Я сглотнула.

— На бизнес, на магазинчик, который прогорел…

— Это ты так думаешь! А я уверена, он шлялся по женщинам до последнего дня своей жизни!

— Разве ты можешь точно об этом сказать? — возмутилась я.

Мама сердито сверкнула глазами.

— Некоторые вещи жёны знают точно, уж поверь мне! И тебе я такого будущего не хочу! Павел…

— Он же машина! — вырвалось у меня. — Бетономешалка! Ему плевать, какая я!

— Не перебивай мать! Какая ты, он как раз понял и оценил. И мой вклад оценил! Но как Павел, я с тобой миндальничать не буду!

Она скрестила руки на груди. Меня захлестнула обида: она снова меня не понимает!

— Да, прекрасно и очень благородно с его стороны дать тебе время прийти в себя, — чеканила мама. — Однако я скажу тебе сразу: ты выйдешь за него замуж, и точка. Потому что без него у тебя не будет ни работы, ни денег, ни крыши над головой, только долги твоего замечательного папочки! И оставленная тебе, — тебе, даже не мне, — в наследство квартира, которой ты и воспользоваться не сможешь!

— Красиков сказал тебе, что уволит меня? — спросила я севшим голосом.

— А я не прощу тебе, если до этого дойдёт! — отрезала мама.

И мне стало больно так, словно она меня ударила, хотя меня никто и никогда не бил… Только словами.

— Ты меня тоже совсем не любишь, мама? — тихо спросила я.

— Да как тебе не стыдно! — в гневе вспыхнула мама, встряхнув укладкой так, что та снова опустилась идеально, волосок к волоску. — Обвинять меня! Меня! В таком! Когда я на тебя пожертвовала всю свою жизнь?! Возила по школам, репетиторам, кружкам, готовила тебе только полезное, домашнее, лечила твои вечные сопли! И теперь я даже обеспеченную старость не заслужила?! Ничего себе благодарность!

Я лишилась дара речи. Она сделала шаг из комнаты, но вдруг вернулась и заявила:

— Ты никуда отсюда не уйдёшь, Соня! Я думала, ты взрослая, и, наконец, можно вздохнуть, но нет, в тебе ещё бушуют подростковые гормоны! Дурости через край! А пора уже, пора стать взрослой и ответственной, и научиться благодарить! Прав был Павел, но я не он! Так что сиди в этой комнате и думай!

Мама вышла, хлопнула дверью, и вдруг защёлкнулся замок. Как в детстве. Я не поверила своим ушам, бросилась к двери. Дёрнула за ручку! Заперто! Теперь я на самом деле пленница?!

Я в отчаянии хлопнула ладонью по отшлифованному дубу. Ты не можешь так со мной, мама!

Но из-за двери я услышала удаляющиеся шаги, а затем откуда-то с лестницы приглушённое:

— Нет, Паша, не уговаривайте. Это проверенный способ, посидит, одумается, уж я-то знаю.

И его удовлетворённый смешок со словами, которые я не расслышала… Кажется, это был комплимент.

Раньше я бы опустилась на корточки и расплакалась, но почему-то снова перед глазами вспыхнули глаза Луки, а потом слова миллиардера под мухой — что-то про свободу и Кастанеду. И я громко вслух сказала:

— Нет!

Меня пробила дрожь, но не от страха, а от волнения, от странной решимости, наполненной ажиотажем, каким, должно быть, наполняется лошадь перед заездом. И впервые в жизни я поняла: или сейчас, или никогда!

Я больше не могу так! Уж лучше не дышать — напомнило мне жжение в лёгких.

Судорожно покопавшись в кармане шорт, я позвонила Артёму Маринину. Он был вне доступа. А и к чёрту! Не буду ждать ни секунды, не могу, физически не могу!

Я схватила с полки спортивную сумку, с которой обычно ходила в бассейн, и быстро, пока не одумался кто-то из «благодетелей», побросала свои вещи. Натянула джинсы, футболку и свитер, зашнуровала кроссовки. Куртку, как солдат в ружьё. Сумочку и рюкзак с ноутбуком на плечи. Толкнула дверь на балкон. В лицо ударила свежесть августа, больше похожего на сырую осень. Ничего!

Я прошла по длинному балкону, окаймляющему половину второго этажа — до «пожарной лестницы». Пальцы обжег холод металлических поручней. И это ничего!

Я тихо спустилась по гофрированным ступеням. Скользнула по тёмному двору. Обошла освещённую окнами столовой часть двора, прячась за беседкой. Набрала код на замке на калитке и вырвалась на улицу. Оглянулась. И вдруг побежала.

Прочь! К чертям! К остановке! Пока не ушла последняя маршрутка!

Я бежала. И воздух менялся. Он был полон решительной глупости, мурашек и… свободы! Я запрыгнула в полупустой белый Форд и села на свободное сиденье.

Может, я пожалею об этом? Не важно! Я сделаю это сама! В отличие от тех, кто остался позади, я умею чувствовать! Я знаю это!!! Мне показали!!!

И тут же в голове снова возникли чёрные глаза, наполненные тёплым лукавством. Сердце наполнилось им, почти растоптанное до черепков за эти дни, но всё ещё живое. И я сама была зла, решительна, взъерошена, но всё-таки жива!

Пусть ты обманщик, Лука! Пусть тебе плевать, где я и что со мной! Пусть мне хочется ударить тебя и забыть! Но сейчас мне есть за что тебя благодарить…

Благодаря тебе я точно знаю: Я не вещь!

Маршрутка тронулась. В телефоне звякнуло сообщение, и я широко раскрыла глаза. Это знак?