Глава 28
Лука не умел себя ненавидеть. Даже в моменты, когда знал, что виноват. Была в этом какая-то врождённая мудрость — принимать себя со всеми своими ошибками и долго в них не копаться. Кто-то назвал бы его легкомысленным или даже поверхностным, но на самом деле, ему просто не с кого было брать пример для самобичевания.
Дедушка Фабио в свои семьдесят говорил о вкусе к жизни, одевался стильно, шутя заигрывал с кокетками на улице и начинал утро с глотка хорошего вина. Бабушка устраивала деду сцены для пикантности, как стручок чили в болоньезе бросала. Но через минуту после дикого скандала они целовались со страстью пылко влюблённых, наплевав на возраст. Любви от них с избытком доставалось и Луке — предки не стеснялись по поводу и без повода расцеловывать его, уже взрослого мужчину, в щёки, называя «миа дольче бамбино[25]», хотя в сонме внуков имелись «бамбино» и куда младше.
В отличие от многих друзей Лука был вполне самостоятельным. Дело в том, что мама, ещё не старая и очень красивая женщина, стройная, с пышной копной каштановых волос и немного хищным носом, решительная в делах и абсолютно обожающая сына дома, управляла департаментом искусства и исторического наследия. А, значит, была постоянно занята, развозя коллекции по Европе или встречая делегации и организовывая мероприятия. Лука жил с ней в одном доме — старинном, переполненном антиквариатом и предметами искусства, доставшимся от семьи отца. Лука нежно любил маму, а готовить научился гораздо лучше…
Отец Луки разбился на машине тысячу лет назад, и Лука помнил его смутно. Все рассказы о блистательном Луиджи Дельмаре неизменно сопровождались фразой, что тот «прожил феерично, любил, как Бог; жаль, в поворот не вписался…».
Мама больше замуж не вышла, но никогда не была одинока. Север Италии — не юг, тут женщина вполне может быть эмансипированной. Мамин нынешний друг Джеймс, откомандированный из Туманного Альбиона в тёплое местечко, был по-рыжему забавным и добродушным, как молочный пудинг. Жил он отдельно, так что их общение с Лукой ограничивалось дружелюбным обменом шутками по выходным.
Зато лысый, весёлый, сухощавый, живущий на собственной вилле неподалёку от знаменитого дома-музея Нобеля вместе с женой, детьми и попугаем, дядя Марио заменил отца Луке во всём: щедро одаривал подарками, советами и налоговыми льготами, говоря: «Всё для семьи! Ты моя надежда, племянник». Ну, а какой итальянец скажет иначе, особенно если у него четверо дочерей? Они с дядей Гвидо будто жребий тянули: тому достались все мальчики, а старшему брату — только девчонки.
Естественно, у Луки имелись ещё родственники: тётушки, двоюродные бабушки, дедушки, кузины и кузены, и он никогда не испытывал недостатка в любви. Потому не имел привычки заламывать себе руки, биться головой о стену или другими членовредительскими способами винить себя и судьбу, если что-то не ладилось.
Но на этот раз всё было иначе: Луке было тяжело. И хотя он внутренне признал свою ошибку, легче не стало ни на следующий день, когда он промчался на мотоцикле аж до Марселя, чтобы напиться в порту в компании с чернокожими парнями, подраться с моряками, и рассказать ничего не понимающему по-итальянски псу на корме яхты о своей печали. Ни на другой, ни на третий день Луке тоже не полегчало, наоборот. Юг Франции опостылел, на девушек смотреть стало не интересно. А каждая мимо проходящая блондинка с длинными волосами заставляла сердце сжиматься.
В общем, и отпуск насмарку, и душа в черепки.
Слова Даши про то, что у его милой, сливочно-розовой Боккачины, которая теперь вообще представлялась как облако света, всё будет плохо, и что он растоптал её сердце, не выходили у итальянца из головы. Беспокойство ничем утопить не получалось.
* * *
Лука вернулся в Сан-Ремо, удивив этим близких. Микеле и Винченцо уже перестали дуться и пытались его развеселить. Но мир в глазах Луки изменился: солнце светило тускло, море дразнило и плескало в лицо, автобусы с туристами вызывали в горле ком.
Лука бродил по городу, маялся и даже пытался развлекаться, но боль не проходила, словно выданная ему льгота на яркие краски, радость и праздник жизни закончилась. И осталось то, что осталось.
«Надо выйти на работу», — решил Лука на пятый день, потому что уже не было сил так страдать. К тому же приехала мама из Женевы и сразу забеспокоилась, увидев бледного, не похожего на себя сына. Он сказал, что отравился креветками у «дурацких французов, которые понятия не имеют, что делать с морепродуктами». А с утра пораньше привёл себя в порядок и отправился на площадь Сан Сиро.
Здесь всё было по-прежнему: солнце из-за шпиля с утра, жирные голуби, многовековая брусчатка, натёртая туристами до блеска, красные зонтики ресторанчика, сувенирные лавки, крикливая Энза и Хелена, деловито снующая от столиков на площадке к кухне в своей пиццерии за церковью. Лука был зол на неё и даже не поздоровался. Свернул к себе, пока не придушил.
У бара в ресторанчике Луки привычно толклись двое полицейских, студентка из Милана, приходящая сюда каждое утро пить кофе и заниматься; служащие из банка на углу и Вероника, прекрасно вжившаяся в роль главной, то есть научилась пыхтеть больше, покрикивать на официантов и дуть щёки.
Лука сам сделал себе кофе, сел за столик и… уткнулся взглядом в шпиль собора Сан Сиро. Снова подумалось о Боккачине, о том, как он впервые увидел её, как она случайно чуть не упала на него, сидящего на стуле, как улыбнулась испуганно и убежала вслед за своим Павлином… Сердце защемило до невозможности!
Не слыша обращённых к нему фраз, Лука встал и пошёл к собору. Отчего-то захотелось увидеть именно её глазами то, что заставило русскую Снежинку так восхищаться в тот день, отчего она показалась ему невинной и одухотворённой… Волшебной. И тут же вспомнились обличительные слова Даши, от которых сейчас хоть голову на плаху. Может, и правда, помолиться? Вдруг поможет?
Молодой человек вошёл в высокие двери храма. Шум площади остался за толстыми стенами, полутьма и звенящая пустота обволокли Луку. Он по традиции окунул пальцы в каменную чашу с водой у входа и перекрестился, поймав себя на мысли, что ещё ни разу не бывал таким потерянным, заходя в прохладную тишину храма.
В простом готическом соборе не было избыточных украшений, как в базиликах Генуи или Рима, лишь высокие своды подпирали широкие колонны, а на стенах в арках стояли небольшие статуи святых. Любящие поспать туристы ещё не успели сунуть сюда нос, и внутри было не многолюдно. Шла литургия. На длинных деревянных скамеечках сидела немногочисленная паства, пахло ладаном, воском и миррой. Падре читал на латыни строки из Евангелия хорошо поставленным голосом.
«Красиво», — подумал Лука и вместо искомого спокойствия увидел знакомые лица.
В кои-то веки ни с кем общаться не хотелось, как и быть замеченным, словно люди могли расспросами дотронуться до его боли и ещё сильнее её разбередить. Проклятая Хелена, как оказалось, разболтала на всю площадь, что он выиграл спор у Микеле, соблазнив русскую девицу. Луке отчаянно не хотелось, чтобы кто-то касался домыслами и масляными шутками Боккачины. Даже если она так далеко, в своей России…
Она не для него больше. Но и не для них уж точно.
Лука вздохнул, отошёл за колонну и присел на скамейку с краю. Вполуха слушая падре, он обвёл глазами давно знакомые фрески на стенах и вдруг обомлел: у ангела, изображенного возле Девы Марии было лицо Софи!
Дух перехватило. Лука подскочил и бросился к фреске. Не такая древняя, как остальные, но уже многократно отреставрированная, она представляла собой сцену из Благовещения: Архангел Гавриил, юная Мадонна в шёлковом платье и выглядывающие из облаков ангелы…
Лука моргнул и протёр глаза, решив, что достарадался до галлюцинаций. Но нет! Второй ангел слева без сомнения изображал Боккачину — те же светлые волосы, плавными волнами спускающиеся на плечи, тонкий, чуть вздернутый нос, голубые глаза и ресницы, как крылья мотыльков, и такой мягкий, округлый овал самого красивого на свете лица.
Лука смотрел, заворожённый, и само собой вспоминалось, как мама рассказывала об истории храма и этой фрески в целом: ангела рисовал иконописец с дочери городского главы, Вирджинии как-то там… Боргезе вроде бы… Она умерла вскоре после позирования от инфекционной болезни, которую в те времена не лечили. Умерла…
При мысли об этом Луку бросило в холод, а потом в жар. Мысли вспенились и хаотичной лавой рванули наружу: как он допустил то, что теперь ей там, в этой жуткой, холодной России плохо?! А вдруг с ней что-то случится? А он даже не узнает?! И пальцем о палец не ударит, чтобы ей стало хорошо?! Что же он, в самом деле подлец?
Снова волны жара и холода по телу. Лука поднял смартфон и совершил святотатство: сфотографировал фреску во время службы. А затем перекрестился с благодарностью, прочитал «Pater noster»[26], которую его бабушка заставила выучить ещё года в три, и вышел из собора обратно — в шум и раскалённый солнцем август.
Сердце стучало от волнения и внезапной радости — он понял, что делать! Наконец-то!
Три шага до ресторанчика, вайфай стал ловить. Лука сел за столик и уставился в смартфон, пролистывая результаты поиска. Подошла Вероника, пухлая, но строгая, как собравшаяся черстветь булочка на второй день после выпечки.
— Ну что, братец, на самом деле решил работать в отпуске или поумнел? Какие у тебя планы? Мне-то надо знать! Скажи что-нибудь, в конце концов! А лучше иди отдыхать, не мешайся!
Лука оторвался от страницы поиска, поднял на кузину глаза. Они светились.
— Планы? Замечательные планы! — и впервые за эти дни улыбнулся: — Я еду в Россию!
— С ума сошёл?! Там же медведи! — охнула Вероника.
— Да хоть тигры! — ещё шире улыбнулся Лука и запустил пятерню в кудрявые, блестящие на солнце смоляные волосы. Он уже чувствовал себя героем!
Чернокожий мальчишка лет семи, в одних шортах пробежал по площади, заставляя взлететь обленившихся голубей.
— А ты, я смотрю, и без меня неплохо управляешься, — добавил Лука. — Хочешь узурпировать власть на месяц? Хотя думаю, получится всего на недельку…
Вероника округлила глаза и тут же всплеснула руками.
— Энза, тётя Энза! Вы слышали, что сказал только что этот сумасшедший?! — вскрикнула кузина вошедшей владелице соседней сувенирной лавочки — как обычно в девять-тридцать, чтобы выпить свой капуччино с корицей. — Лука в Россию собрался!!!
— Когда?! — вытаращилась смуглая, полная, как переспевшая груша Энза, мгновенно выразив руками вдвое больше слов и значений.
— Когда? — приказным тоном потребовала Вероника от кузена.
— Да прямо сейчас! — заявил Лука. — Визу всего один день делают, я проверил.
Лицо у кузины вытянулось, Энза сказала, что любит коммунистов и Президента у русских.
А Луке так нравилась идея, что он уже видел Боккачину в своих объятиях, потом в самолёте с собой и дома перед мамой. Та наверняка обрадуется встретить живую копию ангела с фрески собора Сан Сиро!
Лука сиял и чувствовал зуд в пятках: хотелось бежать в визовый центр и в аэропорт, хоть и не надо было — всё решалось по интернету. Но нетерпение не спрашивает! Оно требует! И мысли мчались дальше, нанизываясь одна на одну, как чётки у падре.
Зачем нормальному человеку жить в России, если можно в Сан-Ремо? Безбедно, радуясь жизни и массе прекрасных людей вокруг? Если Хелену не считать.
И никто из вечно сующих в дела нос соседей слова не скажет, ведь если девушка — копия Вирджинии Боргезе, главы Сан-Ремо в каком-то там 1600-м году, значит, она уже итальянка! По ДНК, в конце концов! И, значит, они с ней несмотря на всю разницу культур должны друг друга понять! Обязательно поймут!
Лука встал и расправил широкие плечи с удовольствием, будто сбросил с них надоевший груз. И все женщины на террасе на него посмотрели…