Глава 41

— Я люблю тебя!

Лицо Луки излучало такую нежность, что я даже растерялась — так сильно хотелось поверить в то, что всё, происходящее сейчас, — правда!

Сердце из груди рвалось ответить: «Я тоже! Я так скучала! Я так надеялась, что ты приедешь! Я так ждала, я так люблю тебя!» Но голосом мамы где-то на задворках сознания брюзжало: «Он обманет тебя снова. Откуда ты знаешь, что он искренен? Он даже не извинился за своё пари… Просто думает, что приехал, увидел, защитил, и ты вся его. На один день, а потом уедет и забудет тебя, а тебе снова будет больно! Долго хорошо не бывает, потому что все мужчины — эгоисты!»

Но Лука смотрел на меня так трепетно, так пламенно, и надо было что-то сказать. Во рту пересохло от страха снова обжечься и от того, что если не отвечу тем же, он обидится, развернётся и уйдёт от меня навсегда, а как же я тогда буду? Одна? Без него? В душе что-то дрогнуло, и голос тоже дрогнул:

— Лука, я…

Мой самый красивый на свете итальянец будто понял что-то и коснулся пальцем моих губ, пылко заглянул в мои глаза и протараторил взволнованно, путая французские слова и итальянские:

— Мия кара, погоди, ничего не говори! Ньенте, пер фаворе! Я знаю, ты помнишь про пари, про это маледетто, дурацкое пари! Но и такое благословенное пари! Понимаешь, я проклятый дурак, что ввязался в него! И я благословенный кретин, потому что ввязался в него! Я думал, так много думал, когда ты уехала! Мольто, ассайссимо! Я раньше вообще, пожалуй, столько не думал ни о ком и ни о чём, даже о бизнесе и во время экзаменов в университете я думал меньше. Я скажу тебе ля верита веро, то есть правду на самом деле, потому что вот тут, — он хлопнул себя ладонью в грудь, — мне ужасно не нравится лгать тебе! Тут просто сбой и неудобно, неверно всё становится, и я скажу, как есть, хотя для нас, итальянцев, солгать — это не грех, понимаешь? Совсем не грех! Но я не могу! Так вот пари… Я просто понял, что сам выдумал его! Как повод, объяснение для себя и всех, чтобы поехать за тобой! Просто я сразу, с первого взгляда не мог позволить, чтобы ты уехала! Чтобы ангел с фрески собора Сан-Сиро исчез и растворился в толпе туристов, под руку с каким-то неправильным чехом! Я тогда решил, что Паоло — чех… Как подумаю о нём, сразу кулаки чешутся!

— Ангел с фрески? — переспросила я, думая, что Лука напутал с переводом.

— Да! Да! Посмотри, это же ты! — Лука в волнении сунул мне под нос смартфон, и я увидела фото со стены старинного собора. С ангелом, похожим на мою маму в молодости, а вовсе не на меня, но Лука думал иначе. — Это копия ты, видишь?! А я с первого взгляда понял: я же где-то видел тебя, я знаю тебя! И не помнил откуда… Такую воздушную, такую небесную, такую светлую, как ангел! А я, гордый дурак, придумал пари! Но я просто уже любил тебя, понимаешь? Сразу!

Я опешила от такого страстного, горячего признания, от которого не только в моей груди стало тепло и правильно, но и в бёдра снова вернулась легкость, а горячая кровь потекла в заледеневшие от волнения руки и ноги.

— Ты так смотрела на крышу собора потом на площади в Сан-Ремо! Я помню каждую твою чёрточку, каждую деталь! Bellissima! Я полюбил тебя только за этот взгляд в небо! Скажи, что ты там видела? — Лука со всем темпераментом схватил меня за предплечья, обжигая жаром ладоней.

— Я? — Я попыталась вспомнить собор, площадь Сан-Сиро и момент, после которого Паша снова ругал меня за рассеянность и невнимательность, а я смотрела на… — Облако. Облачко, подсвеченное солнцем изнутри. Оно светилось и было в виде ангелочка. Как купидон со стрелой. Мне показалось, что это хороший знак.

Я улыбнулась, будто снова его увидела, хотя над головой Луки простиралось огромное донское небо, с бесконечной синью, пенными мазками облаков и лёгкими оттенками степного вечера на востоке. В томный зной августа ветер откуда-то принёс запахи близкой осени и намёк на прохладу.

— Да, это он и был! — воскликнул Лука, его глаза сияли, как два бриллианта, самые красивые, самые искренние на свете. — Это Бог послал нам купидона, чтобы соединить нас, понимаешь? Просто я был дурак и придумал пари… потому что иначе… Видишь ли, для прагматичного европейца странно делать всё, что я делал: придумывать, ухищряться, сыпать деньгами на всех. Мы так обычно не делаем. Никто не делает! А я хотел, и мне нужен был scusante^[39], не знаю, как это по-французски, чтобы никто не сказал, что я сошёл с ума! Но я сошёл с ума! По тебе! И продолжаю сходить! Прости меня, Боккачина, я как опьянел при виде тебя, так и не стал трезвым!

Его губы, его глаза, его руки… Они не врали, я видела это! Ответное волнение накрыло меня, я вся превратилась в одну волну — волну любви к нему, и всё прочее оказалось излишним, мамины комплексы, опасения, условности просто осыпались к неровному асфальту и сорнякам у тротуара, к жирным росткам амброзии и мясистым, закоренелым за лето, покрытым пылью листьям одуванчиков и подорожника.

— Я люблю тебя! — ответила я и нырнула без оглядки в его глаза.

Наши объятия вдруг стали самым естественным из всего, что возможно, а нежность и рвущееся наружу тепло — самым правильным. И моё сердце наполнилось, а губы исчезли во влажном, горячем блаженстве его дыхания.

Он мой сейчас. Я его сейчас! И обо всём другом, "именно сегодня я беспокоиться не буду"! Не могу больше! Не хочу!

В волосах играл шальной казачий ветер, рядом сигналили машины. Кажется, нам? Какая разница?

* * *

Как выяснилось, в суматохе с полицией и «коллекторами» мы забыли чемодан Луки в моей новочеркасской квартире, и потому поехали туда. Я удивилась тому, что у моего иностранца уже загружено в телефон наше приложение такси.

— Я очень быстро адаптируюсь! — сказал Лука. — Ты даже не поверишь, как! — и добавил по-русски ужасно коряво: — Йа льюблу тьеба!

— Кажется, поверю, — счастливо улыбнулась я и вспомнила, как Челентано пел по-итальянски: — Ti amo^[40]!

Это привело Луку в такой восторг, что он рассмеялся и закружил меня, подхватив под бёдра. В карусели неба над головой полетел куда-то крошечный белый авиалайнер. Возможно, в Италию? А потом Лука снова поцеловал меня, потому что по-другому теперь уже не получалось.

Когда мы въезжали на такси во двор моего родного дома, Лука взял меня за руку и спросил с пониманием:

— Ты ещё боишься? Я могу сходить один. Где ты живёшь теперь, Боккачина?

— В соседнем большом городе. Друзья пустили пожить в их квартиру.

— Поедем туда? Или хочешь, я сниму гостиницу? Я нашёл через Букинг несколько вполне приличных отелей в Новочеркасске. Как скажешь, так и сделаем, я тогда не буду отпускать такси.

Я взглянула в окно. Солнце в оранжевых разводах за тополями и крышами топилось на западе, как масло на сковородке. Может, от того, что рядом был мужчина, который смог меня защитить, я вдруг задумалась. Меня разобрала досада, что надо снова бежать и прятаться, а ещё меня накрыла зависть к тем, кто без страха и обиняков может зайти в подъезд своего дома, поздороваться с соседями, заглянуть в почтовый ящик, открыть ключом дверь, поставить чайник на газ и просто быть дома. Как бы прекрасно ни было в квартире Вики, там я была в гостях. А здесь на третьем этаже скучал, застыл в небытии мой собственный дом, за который я по-прежнему плачу коммунальные через Интернет.

О, я ненавижу всю эту ситуацию с долгами! Хотя, — вдруг подумалось мне, — возможно, больше не нужно бояться? Если бандиты с битами сидят за решёткой, вдруг другие не придут? Или их гораздо больше?

Я хотела спросить об этом у Луки, а потом передумала, просто призналась:

— Почему-то очень хочется остаться здесь. Ты считаешь, это неправильно? Неоправданный риск?

— Но тебе хочется, — подчеркнул последнее слово Лука.

Я подумала и кивнула:

— Хочется. Это глупо?

— Ты имеешь право на желание, — ответил он, поглаживая пальцем мою ладонь. — На любое чувство и желание у тебя всегда есть право. Они ведь не спрашивают тебя, да? Возникают, и всё.

Я лишь моргнула, мне всегда твердили прямо противоположное: «нельзя, стыдно, неприлично». Но Лука повторил это так уверенно, словно процитировал Конституцию, и внезапно я подумала, что «революционный Париж» может спуститься с баррикад и отпраздновать любовь. В цветах и вальсах, без страха и крови, без колебаний и… без пыли, которую год никто не убирал! Я не хочу устраивать сейчас генеральную уборку, я хочу праздника! Потому что вот он со мной рядом — сияет глазами и излучает радость, я больше не хочу трястись в ожидании гладиаторских боёв.

Лука поцеловал мои пальцы и добавил:

— Я хочу того, что хочешь ты.

И я позволила себе хотеть. Наверное, у Луки такой дар — с ним рядом во мне что-то меняется, становится другим, немножко более… настоящим. Может, потому что любовь?

— Мы заберём вещи и поедем в Ростов. Поговорить и побыть с тобой мне хочется больше, чем других приключений сегодня, — сказала я, поражаясь уверенности собственного голоса.

— Тогда скажи, пожалуйста, таксисту по-русски, чтобы ждал нас.

— Что ты! До Ростова это дорого! — ахнула я.

— А разве я бедный и жадный? — подмигнул мне Лука, выражением лица напомнив папу. Надеюсь, он не в кредит прилетел в Россию! С некоторых пор я ужасно не люблю кредиты.

* * *

Мы поднялись наверх, Лука захватил свой чемодан, а я сгребла в огромный пакет кучу бумаг из папиного бюро в надежде разобраться с ними в более спокойной обстановке, достала газеты, счета и корреспонденцию из почтового ящика, и соседка с первого, Клавдия Васильевна сгрузила мне ещё, объяснив, что когда из нашего ящика стало всё сыпаться на пол, она взяла на себя обязательство собирать лишнее и складывать, потому что «точно знала, что мы вернёмся», и что «ходили тут всякие подозрительные, выспрашивали, а она никому ничего не сказала, потому что не знала, но если б и знала, где мы, всё равно б никому…»