Глава 42
Напоминание о «всяких подозрительных» вновь вызвало холодок по плечам. Я отчиталась в сообщении о своих «коллекторских» приключениях Штольцу, попросила позвонить, когда сможет. А потом всю дорогу в Ростов мы говорили с Лукой о пустяках, о таких важных и приятных мелочах из жизни друг друга:
— Твой любимый фильм? Кем работает твоя мама? У тебя большая семья? Что ты любишь?
Это было удивительно — любить человека и ничего не знать о нём!
Оказывается, врут, когда говорят, что для отношений важны схожие вкусы или подобные социальные слои. Лука живёт в особняке семнадцатого века, а я… почти бомж. Его мама — активный руководитель и эксперт по искусству, моя — не нашедшая себя домохозяйка. Его семья огромна, а нас двое, хоть и кажется, что я одна.
Но это было не важно, любовью дышалось, она чувствовалась вне зависимости от того, что Лука отвечал. Даже если бы он любил страшный трэш-металл или занудливые философские фильмы, чувство в моей груди не было бы иным. Мы держались за руки, и оно распускалось, словно там, под трикотажной футболкой, под рёбрами и кожей, цвёл тюльпан. Большой, красный и очень тёплый. От которого хорошо.
* * *
Однако при въезде в Ростов я почувствовала нарастающее волнение, потому что знала: «это» случится сегодня! Но как это будет? Лука, возможно, влюбится сильнее, а возможно, разочаруется, ведь Паша говорил, что я бесчувственная. Может быть, я на самом деле такая? Сейчас я вся была наполнена волнами живого электричества, а мне в голову лезли глупости: о том, что наверняка моему итальянцу есть с кем сравнить, и вряд ли сравнение будет в мою пользу; что он темпераментный и страстный, — видно же, а я не умею правильно заниматься «этим», и хотя Лука не первый мой мужчина, я до сих пор не знаю, как выражать свои чувства, чтобы в постели быть не скованной, и как дать себе волю, но не быть вульгарной… Жаль, что этому не учат!
Пожалуй, теперь я боялась даже больше, чем в полиции, когда выяснилось, что я «в розыске». К счастью, там объяснить, почему я не в Москве, оказалось легко — подтверждение «другой личной жизни» стояло рядом. К тем вопросам я была готова, а вот к тому, что должно было случиться, — совсем нет…
Когда мы зашли в квартиру на Нансена, пытаясь оттянуть неизбежное, я спохватилась:
— Ой, Лука, ты кофе хотел! А у меня нет ни грамма! Ты располагайся пока или прими душ с дороги. У нас, к счастью, воду включили вчера…
Лука присвистнул:
— В смысле включили? У вас выключают, если плохо себя вели? А если исправились, включают обратно?
— Нет, — нервно хмыкнула я. — Просто летом всегда бывает профилактика, а теперь она закончилась.
— Загадочная страна. — Лука осмотрелся в уютном Викином коридоре, расстегнул ещё одну пуговку на рубашке. — Обещали морозы, а так жарко.
У меня перехватило дыхание, в животе погорячело, и я выпалила:
— Угу, Россия такая Россия. Ну ладно, я сбегаю быстро за кофе, тут супермаркет через двор, а ты пока отдохни.
— Пойдём вместе? — предложил он, не собираясь меня отпускать — как чувствовал, что я сбегаю.
Пришлось согласиться. Лука взял меня за руку, и мы пошли, как обычные влюблённые, правда, к удивлению бабушек и мамочек во дворе, говоря по-французски.
В сетевом продуктовом магазине я поздоровалась с продавцами, и Лука поздоровался, улыбнувшись, как звезда. Девушки и женщины всех возрастов оборачивались ему вслед, потому что он был красив, как романтический герой, даже шишка на лбу под смоляными кудрями его украшала, а внешность издалека кричала о том, что он иностранец.
К счастью, в отличие от киношных мачо, Лука смотрел только на меня, а ещё на полки с продуктами, с любопытством ребёнка расспрашивая:
— А это что? Так много молочных продуктов, и я не понимаю, что тут! Ужасно неудобно, но интересно! Вот это, к примеру, что? Сливки?
— Сметана.
— Светлана? О, я слышал в поезде. Там проводник была Светлана! Это, наверное, что-то для женщин? — крутил в руках пластиковую баночку Лука.
— Нет, — хихикала я. — Это типа вашего йогурта, только с кислинкой. А вот, видишь, творог? Он как ваша рикотта.
— Творог. Звучит сурово, как имя скандинавского бога, — изогнул с удивлением бровь Лука, перевёл взгляд дальше и обрадовался: — О, мамма мия, хлебный сок? Я такой пил уже! На пиво похож, на сладкое пиво!
— Это не сок. Называется «квас», — засмеялась я.
— Ну, из хлеба же! Значит, сок! Гадость ужасная, газированная… Гляди-ка, рыбьи яйца! Это рыбьи яйца? — глазел Лука на следующую полку в холодильнике.
— Мы говорим «икра».
— Нет, икра только чёрная, а это рыбьи яйца, — заявил мой итальянец, — уж поверь мне, я разбираюсь, у меня собственное кафе, и я сам закупаю туда продукты.
— Не поверю. Тут я куда больший эксперт, — с хитрым видом парировала я. — Это Россия, ты забыл? И я бы сказала тебе, из кого икра, но хоть убей сейчас не вспомню, как все эти виды рыб называются по-французски.
— Я по-французски все равно их тоже не знаю. Говори по-русски.
— Щучья, — показала я на маленькую баночку.
Глаза моего итальянца округлились.
— Как-как?! Тшрутшыа? — повторил он.
— Щу-у-чья.
Мы заливались смехом над бедной жестяной баночкой минут пять, не меньше. Девушки с касс и немногочисленные покупатели заглядывались на нас, а мне даже не было неловко от того, что Лука такой громкий. Я ловила себя на том, что тоже пытаюсь жестикулировать и говорить совсем не приглушённо. В этой неприличной раскованности, оказывается, был определённый кайф. Очень даже ощутимый.
Лука повторял, я ухохатывалась, а он возмущался лукаво:
— Ну что за язык ваш русский! Не выговоришь никак! Это же надо так обозвать бедную рыбу — тчутчча, — я бы тоже сдох от такого имени ещё до того, как мне вспороли живот и забрали все рыбьи яйца!
— Икру…
— Нет, это не «иггру», это издевательство над животными — джучча иггру! О Мадонна!
«Испанец? Француз?», — шептались студенты, проходящие мимо. Свернула голову старушка, а я и не подумала краснеть! Потому что Лука распространял вокруг себя ауру обаяния и естественности и заражал ею. В итоге поход в магазин превратился в весёлый цирк, и я забыла, что волнуюсь. Луке было интересно то и это, и мы набрали полные сумки неизвестных ему «деликатесов» а ля рюс.
— Очень экономико тут у вас, — радовался Лука, когда увидел цифру в счёте. — Такую тучу продуктов за такие деньги в Италии я бы никогда не купил!
— Ты бы не радовался, получая наши зарплаты, — ответила я.
Но потом мы вернулись домой, и я снова напряглась. Он ушёл в душ, чтобы привести себя в порядок, а я чесанула волосы пару раз перед зеркалом в коридоре и, вспомнив, что Лука голоден, поторопилась на кухню. Суетливо убрала с рабочего стола лишнее, расправила клетчатую, белую с красным скатерть, метнула взгляд на Эйфелеву башню в рамочке на светлой стене, — у Вики хороший вкус и кухня сделана в стиле французского кафе. Только, Боже, у меня совсем не французское меню! Что готовить? Что он ест?!
В панике я достала из холодильника подготовленный к вечеру кусок домашней курицы, посолила, поперчила, бросила на сковороду и сверху установила тарелку, а на неё наполненный до краёв металлический ковшик вместо пресса — адское сооружение для цыплёнка Табака, так ещё моя мама делала… Лоснящиеся боками помидоры, свежие огурчики и оранжевые болгарские перцы от бабушки Тони и пучки зелени оставила в мойке. Даже салат вызывал кучу вопросов: со сметаной, с маслом? Боже, он ведь повар, а у меня отродясь не бывало ресторанов… Зато в висках тикало, словно готовилась ко взрыву бомба с часовым механизмом.
Лука говорит, что я совершенство, а вдруг я совсем не совершенна?
Я вспомнила о кофе, засуетилась ещё пуще. Поставила джезве на огонь, боясь, что Лука будет таким же, как Паша. Или скажет то же самое…
Услышала, как открылась дверь в ванную, задрожала от волнения мелкой дрожью. Кофе вспенилось, мысли выбило душной волной. Я вдохнула полной грудью, услышала шаги и почувствовала его запах рядом. Голова закружилась, я взяла белую фарфоровую чашечку, она тоже дрогнула.
И вдруг Лука поймал меня за руку, аккуратно повернул к себе. Свежий после душа, красивый невозможно, с капельками воды на сильной загорелой шее.
— Что с тобой, Софи? Ты снова боишься? — заглянул Лука мне в глаза. — Сюда тоже могут явиться бандиты?
— Нет, бандиты нет… — пробормотала я, чувствуя огонь в животе и холод в ногах.
— А кого же ты боишься, мия кара? — ласково спросил он.
Я затаила дыхание.
— Тебя…
«Господи, как глупо! Зачем я говорю это?!»
— Меня? Как жалко! Почему? — расстроился Лука.
Его пальцы скользнули по моей спине и задержались на талии. Нежно, очень нежно. До мурашек. Я опустила глаза, замирая, и вскинула их снова. Слов не находилось.
— Я не обижу тебя, моё сердце, — бархатистым, с лёгкой хрипотцой тембром проговорил Лука.
— Там курица сгорит… — неуместно ляпнула я, пытаясь высвободиться.
Он взглянул за моё плечо и, потянувшись, выключил горелку.
— Уже нет.
— А кофе? — сглотнула я, облизывая от волнения губы. — Я сварила тебе кофе…
— Грация, мия кара[41], — ответил он, даже не посмотрев на чашку. Убрал прядь мне за ухо, трепетно провёл ладонью по моим волосам. — Хочешь, потанцуем?
— Потанцуем?
«А если я задохнусь от волнения прямо сейчас?»
— Бачату или зук? Или я приготовлю тебе ужин? Только не бойся меня, ангел, пожалуйста.
— Я не знаю, что такое зук… — сказала я тихо.
Впрочем, я уже была согласна, я начала растворяться в сиянии его глаз и тёплом обаянии. Лука достал из кармана телефон и, пробежав пальцами по экрану, положил на стол. Послышались аккуратные фортепианные аккорды смутно знакомой мелодии.
— Это легко. Положи мне руки на плечи.
В его голосе появилось что-то чарующее — то, чему невозможно сопротивляться, и я подчинилась. Робко дотронулась ладонями до его сильных предплечий.
— А теперь расслабься… Мы только танцуем. Я задаю движение, а ты продолжай его — так, как тебе захочется, — шепнул Лука мне на ухо горячими губами.
И продвинулся обеими ладонями чуть выше талии, совсем осторожно касаясь меня.
— А если я неправильно?
— Неправильно быть не может, — мягко улыбнулся Лука. — Давай попробуем?
— Да…
«Просто танцевать, это просто», — проговорила про себя я, хватаясь за соломинку в тянущей топи неуверенности.
— А потом покушаем? — спросила я.
— Да. Главное — расслабься.
Казалось, на таких ватных ногах и с полурастворившимся телом танцевать на крошечной кухне будет невозможно, но под трель пианино из смартфона Лука чуть двинулся на меня, придав направление мне большими пальцами рук, и я поддалась — иначе было невозможно — как волна потекла немного назад, до упора в его крепких уверенных пальцах. Со следующим аккордом Лука вернул меня обратно, склонился лицом к лицу, губами к губам, но не поцеловал, а шагнул и подался назад, увлекая меня за собой, превращая в новую волну. А потом с лёгкими покачиваниями начал играть со мной, наклоняя из стороны в сторону. И я забыла, что боюсь: мне понравилось. И затем я больше изогнулась назад, почувствовав опору в его большой тёплой ладони между лопатками и под шеей. Его руки словно говорили: «Мне можно доверять».
Я немного осмелела, обвила руками его шею. Лука заключил меня в кольцо своих рук. Наклонился глубже, и я, будто тряпичная игрушка, набитая рисовыми шариками, перетекла за ним. Мы раскачивались вместе, голова моя кружилась, но уже не от страха, а от общей эйфории, в которую он, как волшебник, ввёл меня, зачаровав простыми движениями и тихой музыкой из мобильника.
Мы танцевали. Лука развернулся, я шагнула в сторону, лёгкий рывок, и я опять в кольце его рук и тепла, но теперь спиной к нему. Почувствовала учащённое дыхание в затылок, новую волну и разворот. Лицом к лицу, близко-близко, его бедро меж моих бёдер, как тогда в Сен-Тропе.
В ритме музыки и выдуманном им самим рисунке танца Лука снова отступил, отдалившись от меня на расстояние вытянутых рук. Я потянулась к нему сама, пусть через поворот, но хотелось опять попасть вплотную к его благостному теплу. И, как отличница, я тщательно выполняла указания: следовать за направлением, которое он придаёт мне, — в этом оказалось удовольствие. Тем временем в самом низу моего живота пульсировало и разгоралось пламя, в ногах и бёдрах скапливалась медовая тяжесть.
Лука обошёл вокруг меня, будто не подпуская к себе, а потом с последним аккордом вдруг притянул, и я обняла его сама, мягкая, как масло, и совершенно расслабленная. И мы замерли под биение сердец и мерный стук кварцевых часов на стене.
И было так хорошо, что я засмеялась. Лука поцеловал меня в висок и прижал к себе. В молчании застыло блаженство.
А потом волна нежности выплеснулась из нас наружу, и пальцы сами гладили, касаясь с трепетом друг друга; губы сами целовали; глаза ласкали взглядами и прятались под тяжестью набухших томной негой век. Запахи смешивались, волосы сплетались, одежда упала к ногам. И какая-то другая мелодия уже лилась из мобильника, разбавленная невольными стонами и словами на разных языках. А кухня во французском стиле и в густом аромате кофе закружилась под нарастающий темп музыки, в ритме горячих тел, в разделённых на двоих каплях пота, в солоновато-сладком вкусе и в безудержном слиянии силы и мягкости. И, казалось, что до сих пор длится танец, только другой — тоже нежный, но первобытный, ритуал, стирающий неправильное и рождающее из двоих одно… До судорожного вскрика и полного расслабления с тихим смехом счастья. Моим.
— Ты невероятно чувственная, мой ангел, — выдохнул горячий, как полуденное солнце, Лука.
Он приподнял меня со сбившей клетчатой скатерти на столе, прижал к себе и унёс в спальню.
О кофе и ужине мы вспомнили только утром… А о том, что воскресенье заканчивается — вечером, снова в постели, потревоженные внезапным звонком.
— София, почему вы не позвонили мне сразу сами? — заявил недовольно Штольц. — Ваше дело приняло неожиданный поворот. Я вылетаю в Ростов. Ждите.