Глава 20

Волчица

Я шагнула вперёд и фыркнула, мотнув головой, пытаясь избавиться от наваждения, что между мной и альфой есть связь.

В этот момент дверь игровой распахнулась. Двое охранников стояли на пороге, и я ощутила, как воздух прорезал низкий, угрожающий рык Кая. Этот звук заставил их замереть, словно кровь застыла в их жилах. Но ещё больше поразило другое: их лица исказились от боли. Они опустили головы и поспешно отступили, будто рык давил на них изнутри.

Я смотрела ошеломлённо. Почему им больно? И как они вообще поняли, что нужно открыть нам дверь?

«Сила альфы», — вдруг прозвучало внутри. Я вздрогнула. Это был не мой голос. «Кто ты?» — мысленно спросила я.

Ответ последовал сразу, тихий и уверенный: «Твоя волчица».

Я вспомнила, что уже слышала её, свою волчью суть, хотя и думала тогда, что это интуиция.

Кай подошёл ближе, ткнулся носом мне в плечо, мягко потёрся лбом, а затем повернул голову, подставляя свою шею.

«Доверие», — шепнула волчица.

Я осторожно коснулась его мордой. Его запах обжёг меня: хвойный и терпкий, от него веяло спокойствием и… домом. Встряхнувшись, я потрусила по коридору на выход.

Арсен уже ждал нас, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу в своей волчьей форме. Его радостное возбуждение было почти осязаемым — шерсть стояла дыбом, глаза светились. Увидев меня в волчьем облике, он радостно взвизгнул, вильнув хвостом, подпрыгнул, лизнул меня в морду, будто хотел крикнуть: «У тебя получилось!»

Моё новое тело казалось странным: в нём была какая-то лёгкость. Я чувствовала каждый мускул, каждую жилку, как будто заново родилась, а стоило только выйти наружу как лапы сами понесли меня в лес. Холодный воздух ударил в лёгкие, обжигая, даря восторг. Ноздри ловили сотни запахов сразу: следы животных, свежая хвоя, сырая земля под тонким слоем снега, даже сладковатый аромат смолы на свежесломанных ветках.

Кай бежал впереди — огромный, белый, и в каждом его движении чувствовалась мощь хищника. «Сильный альфа», — отозвался в голове голос волчицы.

Адьфа изредка останавливался, оборачивался, будто проверяя, не отстаём ли. Арсен носился между нами: то вырывался вперёд, то, радостно тявкнув, возвращался ко мне, наскакивал, виляя хвостом. Его щенячья радость была заразительна, и я ловила себя на том, что улыбаюсь. Я бежала за ними, чувствуя, как тело подстраивается под ритм «моей стаи».

Почему-то в волчьем обличии было легче принять себя и… Кая.

Где-то минут через десять Кай легко подхватил Арсена за шкирку и мы понеслись дальше уже в более быстром темпе. Время потеряло значение — остался только ритм дыхания и гулкий стук по земле.

Лапы уже начинали путаться от усталости, мышцы налились свинцом, когда Кай внезапно свернул в сторону зарослей. Ветки хлестнули по бокам, воздух наполнился запахом сырости, и он повёл нас вдоль реки, что отражала блеск луны.

Мы выскочили на поляну, и я замерла. У берега, среди старых елей, стояла хижина. Невысокая, сложенная из серых, почерневших от времени брёвен, с крышей, припорошённой снегом и местами заросшей мхом, застывшим в ледяной корке.

Я втянула воздух — и тут же потянуло терпким, горьковатым запахом дыма. Он щекотал ноздри, смешиваясь с морозной свежестью леса.

На крыльце сидела пожилая женщина. Её волосы были белы, как снег, глаза прищурены и будто затянуты лёгкой дымкой, но во всём облике чувствовалась сила. Она словно ждала нас.

— Ну наконец-то… — произнесла она низким, чуть хриплым голосом. — Весь день жду.

Кай подошёл первым, аккуратно опустив Арсена на землю. Волчонок смешно подпрыгнул и тут же прижался к дяде. Но женщина только махнула рукой:

— Ступайте в лес.

Кай подошёл ко мне, лизнул в нос, затем коротко рыкнул и рванул к лесу. Арсен, смешно подпрыгнув, послушно побежал за ним. Их силуэты растворились между тёмных елей.

Я недоумённо смотрела им вслед и уже собиралась последовать за ними, когда женщина повернулась ко мне и, кивнув, распахнула скрипучую дверь.

— Проходи, Айлунна, — сказала она.

Я застыла. Сердце на миг остановилось. Она знает моё имя? Кто она вообще такая?..

В голове раздался хрипловатый шёпот: «Слепая Луна». «О да, очень понятно,» — скривилась я про себя, получив в ответ недовольное фырканье. Я снова посмотрела на женщину. Та стояла спокойно, как будто называть меня этим именем было само собой разумеющимся. А я… я никогда раньше не слышала имени Айлунна. Или я просто… не помню?

И «Слепая Луна» тоже звучало незнакомо.

Женщина вдруг вынула плед, который до этого был зажат у неё в подмышке, и, отойдя на шаг назад, раскрыла его передо мной, будто ожидая, что я обернусь.

«Эх, ну почему я у Кая не спросила заранее, как оборачиваться обратно?» — мысленно выругалась я. И тут сквозь метку проскользнуло его беспокойство. Он был где-то неподалёку и почувствовал мою растерянность. Я поспешно взяла себя в руки, стараясь успокоиться — ещё не хватало, чтобы он в панике примчался сюда и застал меня посреди двора, судорожно принимающей человеческий облик… и сверкающей голой пятой точкой.

Я глубоко вдохнула, сосредоточилась на ритме дыхания и на воспоминании о себе-человеке: свой рост, гладкая кожа без шерсти, шаткое равновесие на двух ногах и слабость плоти, которая дрожит без шкуры на морозе. Кости хрустнули, мышцы болезненно сжались, на миг меня качнуло и мир поплыл перед глазами.

В следующее мгновение я уже стояла на коленях на крыльце, тяжело дыша, ощущая, как холодный воздух обжигает кожу.

Старая женщина шагнула вперёд, укутывая меня в плед словно в объятия.

Я прижала ткань к груди и, стараясь скрыть смущение, вошла в дом вслед за ней. Внутри хижины пахло дымом и сушёными травами. Пламя в глиняной печи бросало тёплые отблески на стены, увешанные пучками трав и сушёных ягод.

— Ты знаешь меня? — всё-таки решилась спросить я.

Женщина не ответила, подвела меня столу, накрытому грубым полотном, и жестом указала на лавку, а сама села напротив. Её глаза были затянуты молочной пеленой, но в лице не было ни беспомощности, ни слабости. Напротив — спокойная уверенность, будто она видит больше, чем все зрячие вместе взятые. «Так вот почему её называют Слепой Луной…»

Её губы тронула лёгкая улыбка.

— Давным-давно жила старая волчица, что потеряла зрение, но не силу, — начала она, словно рассказывая древнюю сказку. — Она слышала Луну так же ясно, как другие слышат вой ветра. Когда стая терялась во тьме, она выводила их к свету. Когда умирал воин, она провожала его душу к звёздам. Её глаза больше не видели, но сердце не ослепло. С тех пор всякую, кто слышит Луну, зовут Слепая Луна.

Она наполнила чашу густым, горячим настоем. Горьковато-сладкий запах ударил в нос.

— Пей, — бросила она, пододвигая чашу ко мне. — Пусть твой дух станет чище, и тогда я услышу твою правду.

Я поколебалась, уловила в запахе мяту, а горькая нота… «Полынь», — подсказала волчица внутри.

Женщина чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то.

— Ты говоришь со своей волчицей, — произнесла она спокойно, скорее утверждая, чем спрашивая.

Я машинально пожала плечами и, вдруг спохватившись, что она меня не видит, пробормотала:

— Да.

— Хорошо, — кивнула она. — Обычно это приходит с годами. Но метка ускорила пробуждение. Луна дарит силу тогда, когда того требует судьба.

Я сделала глоток, горечь обожгла язык, но почти сразу в груди разлилось мягкое тепло, а мысли стали будто яснее.

Женщина заговорила вновь:

— Ты спросила про имя. Айлунна. Дар Луны. Так я тебя почувствовала.

Я нахмурилась.

— Но… откуда ты можешь знать?

Её лицо оставалось спокойным.

— Я чувствую каждую новорождённую волчицу, — сказала она тихо. — Ведь однажды одна из них займёт моё место.

Я крепче сжала чашу в руках.

— Ты сказала… новорождённая волчица? — переспросила я, и голос дрогнул. — Но как такое возможно?..

Слепая Луна чуть качнула головой.

— В стае сохранилась легенда: давным-давно умирающая мать воззвала к Матери Луне и попросила сохранить её сущность — чтобы защитить дитя. Луна услышала и позволила передать душу волчицы другому телу.

— Легенда? — повторила я, почти с облегчением. — Значит, это всё… просто сказка?

Слепая Луна усмехнулась:

— Как и легенда обо мне. Всего лишь сказка… которая оказалась правдой.

Я зажмурилась.

Вспыхнуло воспоминание: я лежала в фургоне, раздираемая горьким разочарованием — ведь так и не смогла помочь мальчику. Да, я успела набрать службу спасения, но мой разбитый телефон остался там, на асфальте, где меня сбила машина. А мы уже летели по трассе, далеко от того места, где я впервые увидела, как на улице маленький мальчик отчаянно отбивался от здоровенных мужиков, пытавшихся силой затолкать его в машину. Но кто же мог знать, что у похитителей окажется вторая машина — та самая, что сбила меня когда они заметили ненужного свидетеля?

И вот теперь я беспомощно корчилась на полу клетки с переломанными ногами. Они горели огнём, кровь пропитывала одежду. А напротив лежала женщина с чудовищной дырой в животе. Она умирала. Между нами лежал её ребёнок, дышал слабо и прерывисто. Бедный малыш потерял сознание, когда его закинули внутрь.

Наши взгляды встретились. Она протянула руку, сжала мою и прошептала последнюю просьбу:

— Спаси.

Я, задыхаясь, горячим шёпотом сквозь стоны боли пообещала, что сделаю всё, что угодно. Вот только я не знала, как помочь, когда сама не могла даже подняться. Но я что-нибудь придумаю, обязательно, говорила я…

Но женщина уже не слушала. Она закрыла глаза, её губы беззвучно шевелились. В следующий миг из её груди в меня хлынуло нечто горячее. Поток ударил в солнечное сплетение, пробежал по жилам, растекаясь по телу и обжигая каждую клетку. Казалось, внутренности вспыхнули, а я сама превратилась в пламя.

Я захлебнулась в крике и провалилась в густую, вязкую темноту.

Резко вынырнув из воспоминания, я распахнула глаза, жадно хватая воздух. И тут же с ужасающей ясностью я поняла: то, что я увидела, были последние мгновения жизни матери Арсена.

— Но… но это невозможно… — выдохнула я.

Слепая Луна спокойно положила руку на мою ладонь, мягко поглаживая.

— Всё возможно, если так решит Луна. Иначе откуда в тебе её сила, дитя?

Она наклонила голову и чуть улыбнулась, подбадривая.

— Ты можешь задавать вопросы, дитя.

— Я хочу знать… можно ли избавиться от метки? — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Слепая Луна лишь спокойно кивнула, будто именно этого вопроса и ждала.

— Конечно. Это просто.

Я выпрямилась, сердце подпрыгнуло.

— Правда?..

— Да. Убьёшь того, кто её поставил. Метка держится, пока он жив, — сказала она так спокойно, как если бы обсуждала рецепт травяного отвара.

— Ч-что?.. — я закашлялась, поперхнувшись воздухом. — К-как⁈

Та даже не моргнула:

— Отравить. Перерезать горло. Задрать когтями… способов много.

— Нет! — выкрикнула я, отшатнувшись. — Я не собираюсь!..

Слепая усмехнулась почти ласково.

— Если бы ты хотела свободы любой ценой, сейчас спросила бы, какой яд подсыпать ему в питьё.

Я прижала ладонь к груди.

— Я не хочу быть связанной с ним, но и смерти ему не желаю.

— Несмотря на боль, что он тебе причинил?

— Откуда вы знаете?..

Старая женщина вздохнула:

— Метку ставят в первую брачную ночь, по обоюдному согласию. Иначе это очень болезненно. А у вас связь не закреплена, но метка всё равно есть…

Она похлопала меня по руке, в её голосе слышно было жалость:

— Бедняжка. Ну и натерпелась.

Её пальцы невольно скользнули по собственным старым шрамам на левой руке — следы волчьих зубов.

— Уж я-то знаю, каким он может быть. Я помогала Каю, когда он был щенком — диким, озлобленным. Он не верил, что сможет сдерживать зверя. Крушил всё вокруг, бился, рычал. Тогда-то Кай и заковал зверя в цепи внутри себя. Он стал холодным, недоверчивым, одиноким, не верящим ни в любовь, ни в семью.

— Но зачем он тогда вообще поставил эту метку, если не верит в любовь?

Слепая усмехнулась уголком губ:

— Потому что впервые за много лет он не сумел удержать зверя. Когда сердце волка узнаёт свою самку, он метит её — такова воля Луны. Метка — это не клеймо, дитя. Это благословение. Её не ставят по расчёту или прихоти. Волк метит только ту, кого сама Луна даровала ему.

Она слегка наклонилась ближе:

— Твоя злость понятна. Но знай: это произошло не случайно и не со зла. Волк просто не смог отвернуться от своей Айлунны, Дара Луны, предназначенного Каю.

— Но мы… — голос дрогнул. — Мы же едва знаем друг друга.

— А как можно по-настоящему узнать человека? Человек может лгать, притворяться, обманывать, дитя. Но метка — никогда. Через неё ты уже ощущаешь его гнев, боль, радость и желание. Со временем ему даже не придётся касаться твоей кожи — ты будешь чувствовать его эмоции на расстоянии.

Я выдохнула почти шёпотом:

— А он?..

— Он тоже будет чувствовать тебя. Пока лишь отголоски твоих самых сильных эмоций или когда он трогает метку. Но это только начало. Когда дух твоей волчицы окрепнет — связь станет глубже.

Она взяла мою руку.

— Запомни, дитя. Зверь внутри него слышит сердце — твой страх, твою радость, твоё желание. Этого не укрыть: метка передаст всё. Но человеку в нём нужны слова. Если хочешь, чтобы он услышал тебя по-настоящему — не молчи. Говори, даже когда страшно.

Мы возвращались в гостиницу уже в сумерках. Лес темнел, воздух стал холоднее. Кай нёс сонного Арсена в зубах. Когда показались огни гостиницы, я чувствовала не только усталость тела, но и странное спокойствие после разговора со Слепой Луной.

В номере Арсен перекинулся в мальчишку. Зевая и сонно потирая глаза, он попросил почитать ему сказку перед сном. Пока он чистил зубы и готовился ко сну, я тоже успела привести себя в порядок и переодеться в пижаму.

Вернувшись к нему, я уложила Арсена в кровать, поправила одеяло и начала читать сказку, но он заснул уже на первой странице, уткнувшись носиком в подушку.

Я посидела ещё немного у его постели, прислушиваясь к дыханию. В груди поднялась волна нежности, такая сильная, что я чуть не расплакалась.

Тихо прикрыв за собой дверь, я вздрогнула: в полумраке коридора стоял Кай. Я была уверена, что он уже лёг, но он оказывается терпеливо дожидался меня, чтобы проводить в номер.

Я двинулась к двери своего номера. В голове роилось слишком много мыслей: разговор со Слепой Луной, воспоминание о матери Арсена, смешанные чувства, что я испытывала к Каю.

Я взялась за ручку и приоткрыла дверь. Внутри — мягкий полумрак. Я обернулась, чтобы сказать короткое вежливое «спокойной ночи», но не успела: ладонь Кая легла мне на затылок. Рывок — и я оказалась прижатой спиной к стене, а его рот накрыл мой.