Глава 14

Саша

Стараюсь избегать Гордея следующие дни до учебы. Утром в день учебы мне Лилия Петровна за завтраком говорит, что водитель уже ожидает, чтобы доставить меня в университет, и я чуть не роняю кружку с кофе от облегчения. Не хочу, чтобы каждый день до университета меня возил Гордей.

Молча доезжаем до места. Я готова танцевать от радости, потому что мне не хватало этой суеты. Студенты ходят туда-сюда. А я кайф ловлю от этой энергетики молодости. Уверена, что эти моменты никогда не повторятся, и поэтому на какое-то мгновение останавливаюсь и смотрю на группки студентов.

Я перешла на третий курс и изучаю основы маркетинга. Долго выбираю специализацию и решаю, что маркетинг никогда не умрет. Замечаю на дорожке, ведущей к центральному входу, Лесю и тороплюсь скрыться в недрах университета. Не до разборок. А в том, что она подойдет, я не сомневаюсь.

Фотографирую расписание на ближайшие два дня, поднимаюсь на нужный этаж и захожу в аудиторию. Многие из группы уже на местах. Окидываю взглядом занятые места и замечаю новенькую девушку. Не думаю — просто прохожу к ее парте и плюхаюсь рядом. Не скажу, что наша группа дружная. В основном учатся мажоры, которым нужна только бумажка, чтобы потом работать на папу. А я обожаю учебу. Мне нравится погружаться в новое с головой и потом прокручивать в голове полученные знания.

Новенькая удивленно смотрит на меня. Миловидная девушка с рыжими волосами и зелеными глазами. Растягиваю губы в улыбке и протягиваю ладонь для приветствия.

— Привет, я Саша Иванова.

Девушка неуверенно мнется, но протягивает руку в ответном жесте.

— А я Ира.

— Очень приятно.

Боковым зрением замечаю Лесю, и она уже делает шаг в мою сторону, но заходит преподаватель, и ей приходится сесть за первую попавшуюся парту. А я только облегченно выдыхаю. Я не готова разговаривать с ней. Наша дружба умерла после ее вранья. Я многим кажусь мягкой и бесхарактерной, но рву связи резко и быстро. Выдираю с корнем.

— У нас две новеньких? — интересуется преподаватель, окидывая нас удивленным взглядом, — Ирина Звягинцева и Александра Бессмертная.

Сердце делает кульбит от новой фамилии. Какого хрена и как?

— Бессмертная?

— Это я, Павел Петрович, — неуверенно поднимаю руку и ловлю на себе несколько удивленных взглядов.

Сюрприз! К сожалению, у Гордея не такая распространенная фамилия, чтобы мои недалекие одногруппники не сложили два и два.

— Замуж вышли? — не унимается преподаватель, а я готова под землю провалиться от такого внимания.

— Угу, — коротко отвечаю и погружаюсь в изучение тетради.

Занятия проходят слишком быстро, и я с большой неохотой бреду к ожидающей меня машине. Так же молча водитель привозит меня домой.

Так пролетают несколько дней. За это время я не вижу Гордея, и Лилия Петровна только говорит, что он уезжает очень рано. И сокрушенно качает головой от того, сколько работает мой муж. А я, наоборот, ощущаю облегчение. Потому что не вижу этих пронзительных глаз, не ловлю на себе жадные взгляды.

И меня это полностью устраивает.

Наверное…

Потому что в огромном доме я совсем одна, и порой мне бывает не по себе. Листая ленту в социальной сети натыкаюсь на фото с того вечера. И замираю при виде нас, запечатленных вместе. На лицах улыбки, и со стороны кажется, что мы вполне нормальная семья.

Под фото море комментариев, в которых девушки сокрушаются, что такой завидный жених нашел пару.

Пост гласит: «Самая шикарная пара вечера. Идеальная молодая семья».

Сердце замирает от этой идиллии, и в уголках глаз скапливаются слезы, в любую минуту готовые пролиться. А ведь я мечтала о нормальной любящей семье. Не в двадцать лет, но потом. Думала, лежа в кровати, что у меня будет любимый и любящий муж, а через время и дети. Отчетливо представляла, как они носятся по поляне, играют, болтают…

Встряхиваю волосами, чтобы избавиться от ненужных образов. Накидываю на плечи плед и открываю окно настежь. В комнату врывается прохладный осенний воздух. Еще немного — и теплые деньки кончатся, придет пора дождей, зима. От одного только слова передергиваюсь. Не люблю морозы, снег, ветра. А в нашем городе зима особенно промозглая. Вроде и температура ниже пятнадцати не опускается, но влажность такая, что продирает до кончиков волос.

Вглядываюсь в звездное небо, ни о чем толком не думая. Не позволяю себе думать и мечтать. Хотя множество вопросов вертится в голове. Хочется докопаться, почему Гордей так относится ко мне, ведь ничего плохого я ему не делала. Почему считает меня последней дрянью, которая спит с каждым встречным? Почему не хочет попробовать вести себя нормально и попробовать выстроить отношения со мной? Хотя бы на время. Почему отец решает выдать меня замуж именно за Беса? Хотя тут-то как раз все ясно. У Гордея деньги и связи, а у отца проблемы, которые нужно решать.

Но чувство безысходности не покидает. Ощущение, что я не выберусь из западни этого брака. Что Гордей погубит меня. Закусываю губу и улавливаю звук мотора. Вижу свет фар, который прорезает темноту.

Кажется, вернулся Гордей. Быстро закрываю окно и ныряю под одеяло. Не хватает еще, чтоб он меня застукал и приперся в комнату.

Поворочавшись, медленно погружаюсь в сон, который прерывает истошный вопль, доносящийся из комнаты мужа.

Я подрываюсь с кровати и, ни о чем не думая, лечу в комнату Гордея. По пути сшибаю что-то из мебели. Кажется, это был стул. Но это сейчас совсем неважно. В груди взрывается страх за Гордея. Он кричит так, словно его вот-вот расчленят.

В груди колотится сердце, а кровь превращается в лед. Нервы натягиваются как канаты, и мне кажется, что до комнаты мужа как минимум километр, а не три метра. Не помню, как преодолеваю их и влетаю в темную комнату. Шарю руками перед собой, снова обо что-то спотыкаясь. Упираюсь в кровать и нащупываю окаменевшее тело Гордея.

Руки трясутся от пережитого шока, но в подсознание проникает мысль, что кроме нас никого в комнате нет. Гордей целый и невредимый.

— Гордей, — его тяжело дыхание бьет по перепонкам, — что случилось?

Я разговариваю шепотом, чтобы не напугать Гордея. Видимо, ему приснился кошмар. Другого объяснения такому душераздирающему крику у меня не находится.

— Сашка, — меня притягивают в крепкие объятия и утыкаются носом в макушку, — это ты?

А я перестаю дышать, не зная, что ответить. В ушах колотится ускоренный пульс, и я не сразу понимаю чей. Тело Гордея мелко дрожит, и мне становится еще страшнее за него. Я никогда не видела его слабым, а сейчас явно что-то происходит, что выбивает его из колеи.

— Все хорошо, это я, — продолжаю говорить тихо. — Что случилось, Гордей?

Муж тяжело вздыхает и еще крепче прижимает меня к своему напряженному телу.

— Задолбали эти кошмары. Я думал, прошло, а хрен.

Цепляется за подбородок и поднимает мою голову. На секунду мне кажется, что я вижу в темноте его глаза, но потом стряхиваю с себя эту мысль. Глупость. Из разряда фантастики.

— У тебя глаза, что ли, разные? — задает он вопрос, от которого я чуть ли не падаю в обморок.

Какого? Как он это разглядел?

Теряюсь и не знаю, что сказать. Хоть в его голосе и не звучит, как обычно, злость, скорее, удивление, но я все равно боюсь в очередной раз столкнуться с осуждением.

— Как ты узнал? — все же решаюсь подать голос и пытаюсь опустить голову, но мне не дают.

Хватка усиливается, и я морщусь от неприятных ощущений. Гордей тут же ослабляет хватку, и мне реально начинает казаться, что он все видит. Но как это возможно?

— Вижу, — просто отвечает он и притягивает мое лицо ближе к себе.

Наши дыхания перемешиваются, и теперь мы словно одним воздухом дышим.

— Я в детдоме когда был, меня ночью попытались избить, и у меня на фоне стресса развилось ночное зрение. Вижу теперь как днем.

Он замолкает, а я удивленно таращусь на его силуэт.

— Ты был в детдоме?

Почему-то этот факт задевает, и я отчетливо представляю себе одинокого мальчишку в этих ужасных условиях. Напуганного и брошенного.

— В шесть лет попал. После смерти отца и побега матери.

Слышу в его голосе горечь утраты и не выдерживаю. Обхватываю его талию и прижимаюсь щекой к груди. Его пульс уже успевает прийти в норму. А мой, наоборот, пускается вскачь. Ни один ребенок не заслуживает того, чтобы оказаться в детском доме. Один на один со своими страхами и болью. По щеке катится слеза, и плачу я из-за того ребенка, который лишился родителей.

— Мне очень жаль, — выдавливаю из себя и всхлипываю.

Муж долго молчит. Не обнимает, но и не отталкивает, а я просто пытаюсь дать ему тепло. Внезапно я осознаю, почему он так себя ведет. Потому что по-другому не умеет. Внутри него сидит озлобленный ребенок, который остался один во всем мире.

— Сделаю вид, что поверил. Так что насчет глаз? — резко переводит он тему.

А мне столько еще хочется у него расспросить, но я вовремя останавливаюсь. Потому что он итак уже приоткрыл завесу тайны. Боюсь, что если начну лезть в душу, то станет только хуже.

— А что насчет них? — включаю дурочку и жду его реакцию.

— Кукла, дурой не прикидывайся, — вздрагиваю от его властного тона и собираюсь встать.

Я прекрасно понимаю, что он приходит в норму, а значит, я могу идти со спокойной совестью. Я успокоила его демонов и теперь можно спать.

Прерываю объятия и уже собираюсь встать, но через секунду оказываюсь лежащей на спине и прижатой мощным телом Гордея. Делаю судорожный вдох, потому что снова на меня действует его близость.

— Далеко собралась? — вкрадчиво шепчет, нависая надо мной словно скала. — Ты не ответила на мой вопрос.

— А что глаза? Просто надоело, что на них постоянно внимание заостряют и считают меня прокаженной, — на одном дыхании выпаливаю я и упираюсь кулаками в грудь.

Отчетливо ощущаю, как перекатываются его мышцы. Кожа на удивление гладкая и приятная на ощупь.

— Ну, раньше считали, что только ведьмы обладают разноцветными глазами, — с усмешкой произносит он, еще сильнее вжимая меня в матрас.

— Никакая я не ведьма, — возмущенно вскрикиваю и снова пытаюсь оттолкнуть Гордея.

Мне надоедает эта словесная перепалка, и я хочу поскорее очутиться в своей комнате, чтобы не ощущать его аромат, не прикасаться к его теплой коже и не слышать стук сердца.

— Сань, — шепчет в районе шеи и припадает губами к коже, выбивая из меня дрожь, — хочу чтобы ты осталась. Добровольно. Останешься? Или захочешь сбежать?